Русский век (СИ) - Старый Денис

А в это время к правому флангу уже направлялись австрийские резервы.

Русские рукопашники, частью полностью разрядив свои револьверные барабаны, надев на одну руку стальные кастеты, взяв в другую руку шпагу, устремились в гущу сражения, предоставляя своим собратьям по оружию — перезарядиться и продолжать стрелять из револьверов по опешившим прусакам.

Пролилась первая русская кровь. Но русские бойцы сражались столь отчаянно и профессионально, что нередко даже вышколенные прусские солдаты отступали спиной вперёд, спотыкались о своих уже убитых товарищей, боялись вступать в схватку с русскими берсеркерами.

Но не все… Уже через тридцать секунд такого боя из пятидесяти русских рукопашников двенадцать были мертвы. Но остальные пробивали вокруг себя немалую просеку, оставляя позади и по сторонам тела убитых прусских солдат и офицеров.

Решетников всё это видел, но хладнокровно продолжал стрелять и не отдавал приказ остальным бойцам направляться в гущу сражения. Скоро огонь был перенесён чуть позади прусских построений, чтобы отсекать подход подкреплений к врагу.

Словно бы дрова, которые нужно бросать в разгоревшийся костёр, в схватку возвращались австрийские отряды. Многие умирали практически сразу, другие держались ещё тридцать-сорок секунд, но быстро выдыхались и получали удар штыком.

Но ни офицеры, ни австрийские солдаты не могли себе уже позволить того позорного бегства, которое случилось только что. У них был пример героизма русских витязей. И это будет сущим позором, если русские умирают столь достойно за столицу австрийской империи, в то время, как сами австрийцы показывают спину своему врагу.

— Сигнальную ракету о выходе из боя! — приказал Решетников.

Не сразу, и всего лишь девять русских бойцов, но смогли вырваться из этой мясорубки. Прусские подкрепления задерживались, они находились под обстрелом. И всё благодаря тому, что двести пятьдесят стрелков отрабатывали так, как никогда ещё в жизни не получалось.

И вот, наконец, стали подходить свежие австрийские полки. Прусаки не бежали. Они стойко умирали, или сотни единиц из них бросали оружие и бежали в сторону своих, но скоро разворачивались и возвращались умирать.

Система обучения прусского солдата мало говорила о чести, достоинстве, долге. Но солдаты Фридриха настолько боялись своих капралов, наказаний, зверских казней за бегство, что для них меньшим злом было умереть на поле боя.

Прорыва не случилось. Обе стороны потеряли немало своих воинов. Но потери были большие у всех.

Решетников встал на ноги и молча наблюдал за тем, как его бойцы из вороха многих тел выискивают своих побратимов. Скупая, но искренняя слеза стекала по щеке молодого русского командира.

Он так упорно готовился к тому, чтобы произошло что-то подобное сегодняшнему бою. Был уверен в том, что проявит мужество, стойкость.

И так оно и было… Но эта слеза…

От авторов:

История о том, как обычный деревенский парень спас гостя со звезд и начал свой путь к власти и славе. Немного Боярки, немного Культивации и много силы духа! https://author.today/reader/534615

Глава 13

Третий Закон: Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.'

Артур Чарльз Кларк

Петербург.

30 июля 1742 года.

— Тётушка, а что вот это? — спросил Его Императорское Величество Пётр Антонович.

Елизавета Петровна нахмурилась и посмотрела налево, туда, где стоял Пётр Иванович Шувалов. Министр Развития сегодня отдувался за все то, что видят престолоблюстительница и государь. А видят они многое.

— А сие, ваше императорское величество, — воздушный шар. Он поднимается за счёт тёплого воздуха, — выдал справку министр Развития.

Перед этим выходом Шувалову пришлось изрядно потрудиться, чтобы заучить характеристики тех новшеств, которые сейчас рассматривал пятилетний ребёнок.

— Мне сие более по душе, чем это… телефона, — сказал император. — Шипит нечто в ухе, не разобрать. А тут покорение неба.

Да, прототип телефона, продемонстрированный императорской чете, как и пока что модель электрического телеграфа, не произвели впечатление. Что-то шипит, что-то там передается. Не понять что именно. А вот с воздушным шаром все было в динамике, так что более понятным.

Пётр Антонович не был семи пядей во лбу, но считался весьма сообразительным и усидчивым мальчиком. Император не понял, о чём ему рассказывают, однако неизменно делал вид, что разбирается во всех конструкциях и принципах работы — если, конечно, ему слегка подсказать. Рано еще императору в этом всем разбираться. Но программа первого класса школы, та, что утверждена канцлером Норовым и предложена Министром Культуры и Просвещения Юлианой Норовой.

— Желаю кататься на паровозе! — требовательно заявил император.

— Пока я не буду уверена, что это абсолютно безопасно, ты, Петруша, на паровозе кататься не будешь, — строго, почти по-матерински ответила Елизавета Петровна.

Впрочем, в последнее время Лиза, действительно, проводила с императором Петром Антоновичем куда больше времени, чем это делала его мать.

Анна Леопольдовна практически замкнулась в себе. Посещала разве что заседания Государственного совета, и то не все. Всё чаще она проводила время в собственной спальне, предаваясь тоске по несбывшимся мечтам. Ну а ещё, наконец, были пристроены на службу люди, начинавшие свою карьеру ещё при Анне Иоанновне.

Отношения между Елизаветой и её племянником были странными. Лиза словно стеснялась того, что всё сильнее ощущает по отношению к ребёнку материнские чувства. А Пётр Антонович всем сердцем тянулся к той, в ком чувствовал любовь и ласку.

— Ну, тётушка Лиза! Ну пожалуйста! — продолжал канючить русский император.

Елизавета состроила строгое выражение лица, затем отыскала взглядом в императорской свите Нартова и Ломоносова. Они, после Шувалова, выступали в роли экскурсоводов.

— Что скажете, господа? Сколь не опасна сия затея? — спросила блюстительница престола.

То, что ответа не последовало сразу, Елизавету насторожило. Впрочем, заминка была связана с тем, что Ломоносов и Нартов не сразу поняли, кому именно следует отвечать.

Они прекрасно ладили между собой. Более, чем за пять лет совместной работы сумели распределить обязанности так, что нигде не пересекались и не мешали друг другу.

Считалось, что паровоз — изобретение Ломоносова и Нартова одновременно. Однако Ломоносов выступал как конструктор, а Нартов руководил инженерами, воплощавшими замысел в жизнь. При этом работали над проектом многие.

И оба выдающихся русских ученых знали, что главную роль в этом изобретении играет Александр Лукич Норов. Они смирились с тем, что русская наука движется вперёд усилиями одного человека, а новые изобретения представляются миру именами многих.

Так что даже не слишком религиозный Ломоносов в последнее время всё чаще заглядывал в церковь, пытаясь найти ответы на вопрос, как возможно, что один человек знает столько всего, и притом того, что ещё никем на земле не разгадано и не изучено.

— Вообще, ваше императорское величество, — всё же взял на себя ответственность Ломоносов, — сия конструкция безопасна. Тем паче, что с его императорским величеством на борту мы разгоняться не будем. Самое большее — двадцать километров в час.

— А сколько это? — озабоченно спросила Елизавета, обнимая Петра Антоновича.

Император зарылся в пышное платье своей родственницы.

— Это скорость немногим быстрее, ваше высочество, чем добрый конь, идущий рысью, — ответил Нартов.

Елизавета Петровна посмотрела на племянника. На того, кого ещё недавно подумывала свергнуть, а временами — и вовсе убить. И вот теперь она любила этого мальчика всем сердцем и была благодарна судьбе за то, что несколько раз, когда всё казалось возможным, не решилась на убийство. Благодарна была и за то, что Анна Леопольдовна оказалась не лучшей матерью — больше смотрела в прошлое, чем в будущее.