Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей

Круглов вздохнул, как обиженный ребенок, у которого отобрали конфетку, но спорить не стал — вовремя вспомнил, что он боец Красной Армии и должен слушать приказы старших по званию.

Недвигин снял с шеи бинокль в потёртом кожаном чехле, явно не новый, но ухоженный, с ремешком, потемневшим от пота. Генерал держал его несколько секунд в руках, словно прощаясь, потом протянул Зимину.

— Возьми, сержант, — сказал комдив. — Одними глазами вы там много не увидите.

— Спасибо, товарищ генерал, — ответил Зимин, бережно принимая бинокль. — Я его обязательно верну.

— Верни вместе с собой, — сказал Недвигин. — Бинокль мне без вас не нужен. Вы там, главное, не геройствуйте, не ищите боя, не пытайтесь доказать, что двое могут заменить взвод. Мне нужна информация, а не подвиг.

— Понял, товарищ генерал, — кивнул Зимин. — Мы не за славой едем, а посмотреть, стоит ли лезть в ту дырку.

— А у тебя, Зима, «посмотреть» иногда заканчивается перестрелкой, трофеями и новой головной болью для командования, — добавил Смирнов, глядя почему — то не на Зимина, а на меня.

— Это когда обстоятельства удачно складываются, — усмехнулся Зимин.

— Удачно, — повторил Смирнов и тоже усмехнулся. — Постарайтесь избегать этих обстоятельств.

— Время, — продолжил Недвигин, снова взглянув на солнце. — До темноты вы должны вернуться. Но если обнаружите немцев, наблюдайте столько, сколько нужно для понимания обстановки, не торопитесь.

— Есть, товарищ генерал, — опять кивнул Зимин.

Подготовка заняла всего пару минут. Я проверил автомат и «Вальтер» в кармане, магазины в подсумках, поправил финку в сапоге и наполнил флягу у колодца. Панкратов, так и сидевший в башне, смотрел на меня сверху, хмуря брови, и по его лицу было видно, что он жутко недоволен моим уходом без него.

— Ты, значит, к Клённикам, а я тут остаюсь? — недовольно спросил Панкратов.

— Ну, что поделать, Матвей, — ответил я. — Кто — то ведь должен здесь оборону держать. С тобой Круглов останется. Не дай ему машину сломать!

Панкратов посмотрел через двор на открытые кузова грузовиков, на Катю Соболеву, которая стояла у своего «ЗИСа» и поила раненого из кружки, на Рябинина, вышедшего на крыльцо, на свежую могилу между избой и лесом. Потом снова перевёл взгляд на меня.

— Ага, по рукам буду бить, чтобы не совал их куда не следует, — пошутил Панкратов и сразу посерьезнел. — Удачи вам с сержантом! Ни пуха, ни пера!

— К чёрту! — усмехнулся я, но на душе веселей не стало.

От броневика пахло горячим металлом, маслом и бензиновым выхлопом — смесью запахов, которая за последние дни странным образом стала почти «родной». Трофей был для нас надежным подспорьем в боях и уже несколько раз доказал преимущество брони перед пехотой. Но сейчас он оставался на хуторе, а мы с Зиминым отправлялись в разведку, имея только мотоцикл, пару автоматов и бинокль, от чего я чувствовал себя голым.

Зимин ждал у «Цюндаппа», с которого уже сняли пулемет и патроны к нему — для обороны хутора они были нужнее, чем нам. Сержант проверил бак, шины, крепление коляски, потом снял с руля какую — то застрявшую травинку и раздражённо бросил её на землю, словно именно она могла выдать нас немцам. Бинокль Недвигина он попытался засунуть себе за пазуху, но потом передумал и передал мне.

— Держи, Вовка, — сказал Зимин. — Будешь нашими глазами. Только не урони. Ценная вещь, за её повреждение нас обоих вые… — сержант кашлянул и закончил: — в общем, ругать будут. Сильно.

— Сберегу! — ответил я, надевая ремешок на шею и залезая в коляску.

— План на движение такой: едем, смотрим в оба. Я — вперед. Ты — во все стороны, и обязательно назад, — сказал Зимин. — Как бы нас погоня не настигла. Близко к деревне не суёмся. Как только увидим ее на холме — оставляем мотоцикл и дальше пешедралом. Если все — таки нарвемся на немцев — бросаем «коня» и бежим влево. Обязательно влево! Понял?

— Понял, Зима, — сказал я. — Ты только учти, что дальше поля пойдут.

— Учи учёного! Я те места помню не хуже тебя! — буркнул Зимин. — Пока дорога будет тянуться через лес, едем быстро. Как начнутся поля — смотрим. Если надо, спрячем мотоцикл раньше.

Недвигин подошёл к нам перед самым выездом. Смирнов шёл рядом, но говорил только генерал.

— Ещё раз, сержант, главная задача разведки — не просто установить присутствие противника, а понять его диспозицию. Где пехота, где артиллерия, где бронетехника, как они используют деревню, мост и холм. И в какую сторону развернуты их позиции.

Последняя фраза заставила меня поднять на комдива глаза. Генерал не случайно сказал именно это. Он четко осознавал, что немецкий отряд стоит в Клённиках не для того, чтобы поймать нашу колонну. Когда они выдвигались в направлении Пинска, колонны даже существовало. Для них мы были случайностью. Их задача была гораздо шире: обеспечить фланг 3–й танковой дивизии при прорыве на Малориту.

Мы выехали с хутора под настороженными взглядами раненых, ясно понимавших, что от нашего возвращения зависело, будут ли они жить.

У поворота с «тропинки» на просёлок Платов и Седых уже закончили свою работу — следов от колес на земле не осталось. Седых сидел в коляске «Цюндаппа», замаскированного в кустах, пригнувшись к пулемету. Платов стоял чуть в стороне, держа дорогу под наблюдением.

— Ну, как тут у вас, Толя? — спросил Зимин сержанта.

— Ти — ши — на! — по слогам произнес Платов. — Никакого движения в обе стороны. А ты, я так понимаю, в разведку?

— Верно догадался! Всегда умён был! — подколол приятеля Зимин.

— Удачи, парни! — Платов махнул рукой, а Зимин ответил коротким кивком.

Первые километры проехали быстро. «Цюндапп» преодолевал рытвины гораздо жестче, чем броневик, сиденье коляски долбило меня по копчику. Зимин вёл уверенно, выбирая более твёрдые места, объезжая продавленные гусеницами глубокие колеи, заполненные жидко грязью, не лез в густую траву у обочины, где можно было наткнуться на корень.

Местность вокруг постепенно менялась. Появлялось всё больше полей. Сначала это были небольшие полосы овса, неровные, с бурьяном по межам и кустами на дальнем конце. Потом дорога вышла к пшеничному полю, раскинувшемуся почти до горизонта. Колосья только начали наливаться, равнина медленно колыхалась под ветром, как волны на зеленом море. Кое — где среди пшеницы алели маки — яркие, как капли крови на мундирном сукне. Я глядел на эти цветы и думал, что война особенно мерзка тем, что идёт не в пустыне, а среди такой красоты.

— Каждый раз смотрю и злюсь, — сказал Зимин, не отрывая глаз от дороги.

— Почему злишься? — спросил я, стараясь говорить громче, чтобы перекричать мотор.

— Было бы вокруг вонючее болото и гнилые пни… А тут поля, маки, берёзки… — покосившись на меня, ответил Зимин.

— Людей не видно, — сказал я.

— Вот это и злит больше всего, — сказал Зимин. — Будто их кто — то с картины стёр, а всё остальное оставил.

Вскоре дорога заметно улучшилась. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались реже, грунт стал плотнее, колёса уже не проваливались на каждом десятке метров, и «Цюндапп» мог бы пойти быстрее, но Зимин держал прежнюю скорость. Через полчаса впереди, за полями, из — за горизонта начал вырастать тот самый холм с домиками на вершине.

Клённики.

Зимин остановился ещё до того, как холм стал виден полностью.

— Всё, дальше пойдем пешком, — сказал сержант. — Видишь вон тот перелесок слева? Там спрячем мотоцикл.

Мы свернули на старую узкую колею, оставленную телегами, уходящую к перелеску вдоль межи. «Цюндапп» качнуло, коляска подпрыгнула на кочке, я ударился локтем о борт, самым «нервом», и зашипел от боли. Через сотню метров колея полностью пропала, под колесами шуршала высокая трава. Выбрав место между берёзами и кустами лещины, Зимин загнал машину поглубже и заглушил движок. Вряд ли в таком месте кто — нибудь обнаружил нашего «железного коня», однако мы всё равно забросали его ветками и травой, стараясь скрыть блеск металла, прямые линии и чёрные пятна резины.