И едва свернул в переулок, как навстречу мне метнулась маленькая фигурка. Митя. Средний из бутурлинских мальчишек нёсся мне навстречу. Я ещё издали разглядел, что лицо у него мокрое от слёз.
— Михайло Алексеич! — выкрикнул он, задыхаясь, и вцепился мне в рукав обеими руками. — Михайло Алексеич, скорее! Помогите, умоляю!
Я присел перед ним, поймал за плечи. Мальчишку колотило, грудь ходила ходуном, слова застревали в горле вперемешку с рыданиями.
— Тихо, тихо. Отдышись. Что стряслось?
— Там… там… — он давился словами и тянул меня за рукав в сторону переулка, откуда прибежал. — Скорее, пока не поздно! Только вы и можете!
И по лицу его я понял, что мальчишка не шутит и не преувеличивает.
Стряслась какая-то большая беда.
Глава 10
Митя тянул меня за рукав. И бежал он чуть ли не быстрее меня. Перепугался, видимо, не на шутку.
Мы свернули в проулок, потом во двор, а мальчишка всё причитал на бегу. Из этих обрывков я кое-что уже сложил. Они с братом играли. Видимо, в очередной раз били воображаемых французов. В итоге Митя подбил младшего на какую-то отчаянную затею, тот полез, сорвался и теперь лежал, не шевелясь. Подробности Митя рассказать не мог, поскольку мешали слёзы.
— Вот, вот тут! — выдохнул он, обогнув дровяной сарай.
Во дворе, у старой раскидистой липы, на земле лежал Николенька, младший из Бутурлинских мальчишек. Над ним хлопотала перепуганная дворовая баба, причитала и зачем-то брызгала на него водой. Я мягко отстранил её одним движением и опустился на колени рядом с ребёнком.
Старые навыки живо подавили во мне всё прочее: жалость, спешку и прочие мысли. Остался только отлаженный алгоритм работы.
Мальчик лежал в беспамятстве, но дышал, и дыхание его было ровным. Это я отметил первым прежде всего иного, потому что ровное дыхание уже значительно снижало риск наличия тяжёлых повреждений.
Я провёл быстрый, но внимательный осмотр.
Взглянул на голову. Осторожно ощупал затылок, темя и виски. Ни вмятины, ни крови, ни шишки. Заглянул в нос и уши, нет ли там сукровицы, что выдала бы трещину в черепе. Чисто. Приподнял пальцами веки, поглядел на зрачок. Зрачки были ровные, одинаковые, и оба сужались, когда на них падал свет. Голова не пострадала. Мальчишка не приложился о землю темечком. Скорее всего, упал на бок.
И это — очень хорошая новость. По крайней мере, самого страшного не случилось.
— Николенька, — позвал я негромко и похлопал его по щеке. — Николай Петрович. Открывай глаза.
Веки его дрогнули. Он застонал, поморщился и открыл глаза. Казалось, будто он просто спал, а я его разбудил и теперь мальчик спросонья ничего понять не может.
На деле оно примерно так и было. Это обычный обморок. Причём пустяковый. Такой часто бывает у детей из-за испуга или резкой боли. Увечье тут ни при чём. Сорвался, ушибся, испугался до темноты в глазах и обмер. Для ребёнка это нормально, а вот родителей порой такие состояния очень сильно пугают.
— Где… — пролепетал он и тут же сморщился от боли, схватившись за руку. — Ой! Рука!
Ага. А вот и настоящая беда. Правда, и эта беда невеликая.
Левую руку он держал неловко, прижав к себе. И я чётко видел, что в локте она сидит не так, как надо. Я бережно взял и ощупал его предплечье. Кости целы, перелома нет. А вот сустав в локотке выскочил, головка кости соскользнула со своего места. Обычное дело при падении, когда ребёнок инстинктивно выставляет руку или когда за неё кто-то дёргает. Вправляется такой вывих в один приём и, если знать дело, почти безболезненно.
И до чего же всё-таки хорошо, что у мальчишки именно такая травма, а не что похуже. Я ведь не так давно вправлял плечо здоровенному грузчику, и та работа была из тяжёлых. Труд там пришлось приложить зверский.
У грузчика было вывихнуто плечо, а у Николеньки локоть. Это совершенно разные вещи. Плечо держат могучие мышцы, рядом проходят крупные жилы да нервные стволы, и, чтоб поставить головку кости на место, нужна сила, сноровка и крепкие руки, а бедняга при этом орёт в голос, хоть ты тресни.
А тут совсем иное дело. Детский локоток, выскочивший от неловкого рывка, ставится на место мизинцем, одним коротким движением. У лекарей моего века для такой пустяковой беды и название было особое: «Нянькин локоть».
Потому что чаще всего случалась эта травма, когда нянька резко дёргала упрямое дитя за руку. Никакой натуги, никакой силы. А значит, и боли я Николеньке почти не причиню, надо лишь сделать всё быстро и не дать ему испугаться.
— Не реви, герой, — сказал я ему ласково. — Всё у тебя в порядке с рукой. Немного в суставе не туда повернулась. Я её мигом на место поставлю. Гляди-ка лучше вон на брата своего. Смотри, как ты его перепугал.
— В-вижу, — всхлипнул Николенька, задирая голову. — Да только это он сам меня на дерево погнал!
— Да кто ж думал, что ты неуклюжий такой! — обиделся Митя.
Николай хотел было что-то возразить, но не успел. Я специально отвлёк его на брата, воспользовался тем, что всё внимание мальчика ушло на спор. А затем сделал своё дело.
Мягко повернул и потянул его руку, и головка кости скользнула на место с тем едва слышимым щелчком, который для меня слаще музыки. Всё действие заняло мгновение. Мальчик и охнуть не успел, осёкся, удивлённо поглядел на руку.
— А… Как это? — он озадаченно пошевелил пальцами. — Не болит больше!
— Так я ж тебе сказал, мигом всё исправлю, — улыбнулся. — Подвигай легонько. Видишь? Слушается рука. Денёк побереги её, не виси на ветках, и будет как новая.
Николенька глядел на меня с восторгом. Только что было больно и страшно, а тут чужой дядька взял и всё исправил. Будто мальчишка и не падал вовсе.
— Вот это да! — выдохнул он. — Совсем не больно. А Митька говорил, лекари руки пилят.
— Это смотря какие лекари, — усмехнулся я и поднялся, отряхивая колени. — А ты, Митрий Петрович, тоже хорош! Зачем пугаешь брата? Я ж тебе занозу доставал, а ты клевету наводишь.
Митя стоял поодаль, белый как полотно, и глядел на брата во все глаза. Через секунду он опомнился и тут же кинулся ко мне.
— Михайло Алексеич, миленький, — затараторил он. Губы у мальчика дрожали. — Только батюшке не сказывайте! Это я виноват, я его на липу полезть подбил, спорили мы. Узнает батюшка, выпорет меня, и поделом. Не говорите, Христом богом прошу!
Мальчишка трясся не от страха перед поркой, это я видел. Трясся он оттого, что чуть не угробил брата, и теперь это знание хлестало его сильнее любой розги.
— Не скажу, — ответил я. — Доносить на вас двоих я не нанимался. Сами разбирайтесь, чья вина. А руку Николенькину поберегите оба, пару дней пускай не балует ею.
Митя закивал так истово, что я испугался, как бы он себе шею не свернул.
Мы повели Николеньку домой, и я придерживал его за плечо, приглядывая по дороге. Мальчишка уже оправился, бойко семенил рядом.
Дома, однако, тайна прожила недолго.
Не успели мы переступить порог, как навстречу выплыла Дарья Гавриловна, и при виде растрёпанного, перепачканного Николеньки с рукой, которую он на всякий случай бережно придерживал, всплеснула руками. Поднялся переполох. Сбежались слуги, явилась Анастасия, а следом, на шум, вышел из кабинета и сам Пётр Кузьмич.
Я уже приготовился отвести беду, сказать что-нибудь про пустяковую возню, в которой никто не виноват, но меня опередили.
— Батюшка, — вдруг выпалил Митя, и голос его дрогнул. — Это я виноват.
В прихожей стало тихо. Митя стоял, опустив голову, начал выкладывать всё начистоту. Не скрыл ни своей вины, ни моих заслуг.
Признание далось ему тяжело. Мальчишка мог бы и смолчать, я ведь обещал не выдавать. Но совесть в нём оказалась сильнее страха перед поркой, и за это я зауважал его куда больше, чем если бы он отмолчался.
Пётр Кузьмич выслушал, насупив брови. Перевёл взгляд с повинного Мити на Николеньку, который уже бойко шевелил вправленной рукой. Потом на меня.
