Шарков вздохнул.
— Рад уверенности вашей, Саша. Будем работать до последнего, ну, а коли совсем припрёт… — он усмехнулся, — стрелять мы с вами умеем.
— Вот на том и порешим, — сказал я решительно. — Что сейчас об этом говорить? Сделаем своё дело. Остальные сделают своё.
Василий Иванович выдохнул, поднялся.
— Вы правы, Саша. Что у нас с основной культурой?..
…Мы разбирались с основной культурой, в потом я, рассеивая колонии, думал о Пушкине и герасимовской коллекции. Там уже давно ввели строжайший пропускной режим и даже Шарков тут помочь не мог.
И вот я невольно подумал, что здесь придётся ждать чуть ли не последнего момента, когда старые запреты уже перестанут действовать. Я знал, сколько людей так и не смогло эвакуироваться из Пушкина; правда, никогда не понимал, почему.
Но от нас она не уйдёт, эта коллекция. Потому что дрожжи дрожжами, а про пенициллин я тоже не забывал.
…В тот же день я отправился разыскивать Кирилла Сергеевича. Он, к счастью, оказался в конторе; к несчастью, там же оказалась и Инна. Она лишь коротко взглянула на меня и плечи её тотчас опустились, словно в глубоком отчаянии.
Мы не обменялись с ней и едином словом.
— О, Александр Сергеевич! — улыбнулся мне он. — Всё прошло хорошо, не так ли?
— О да, благодарю. Вот только Вадим Степанович передать просили… — и я слово в слово пересказал, что должен был.
Кирилл Сергеевич не изменился в лице, не выразил ни смущения, ни озабоченности, просто кивнул.
— Спасибо, Александр Сергеевич. Товарищ Вадим… он слишком озабочен своим положением, скажем так. У него своя работа, а у меня — своя. Мы друг друга понимаем. А повидаться мы с ним повидаемся, непременно. Но вас это пусть не заботит. Давайте лучше поговорим, как вы собираетесь развивать свою программу? Потому что я думаю — артелям найдётся там достойное место. Вот смотрите…
И Кирилл Сергеевич на очень неплохом для полного дилетанта уровне начал излагать мне основы его собственной программы — рисовал карандашом квадраты со стрелками, подписывал фамилии директоров, кто что может сделать; обозначал котельные, склады, мастерские. Он не знал ни микробиологии, ни гидролиза. Но очень хорошо понимал другое — где, кто и что способен сделать; он точно знал, у кого можно заказать детали, где найдутся свободные руки, а где — оборудование.
— Вот, возьмите, — сказал он на прощание, вручая мне папку с аккуратно отпечатанными списками и предложениями. — Покажите своему начальству. Я уверен, что оно найдёт это… разумным.
— Непременно, — заверил я.
— А насчёт исполкома вы не волнуйтесь, — Кирилл Сергеевич поднялся, протянул мне руку. — Я с ними встречусь и всё улажу.
Я кивнул и вышел, притворив за собой дверь небольшого кабинета. В коридоре я почти столкнулся с Инной.
— Ой, извините, пожалуйста, — проговорила она вслух; и сразу после этого, приблизив губы к самому моему уху, едва слышно произнесла, — Зайди ко мне. Сегодня вечером.
И, не дожидаясь ответа, быстро пошла дальше.
Когда я пришёл к ней, уже вечером — Инна долго не открывала.
Я уже решил было, что она передумала, когда замок наконец щёлкнул.
— Проходи, — она говорила совсем тихо и зябко куталась в просторную шаль.
Светлые волосы свои она свободно распустила по плечам. И лёгкий, легчайший запах, аромат «Красной Москвы»…
Окно в её комнатке, как и у всех, было плотно затянуто тканью светомаскировки. Инна включила торшер, села на краешек дивана, вся напряжённая, натянутая как струна.
— Садись, — оно похлопала рядом с собой.
Я сел, однако она, чуть поколебавшись, вдруг вскочила. Резко развевернулась ко мне, руки прижаты к груди.
— Ты стал-таки с ним работать. — Она не спрашивала, она утверждала.
— Да. Инна, я должен. Он действительно способен —
— Часто? Часто ты его видишь?
— В последнее время — почти каждый день. Но, Ин, это же для дела —
Она отвернулась к наглухо занавешенному окну.
— Не надо, Саша. Пожалуйста, не надо.
— Что — не надо? — не сразу понял я.
— Не работай с ним. Забудь, что такой человек вообще существует. Если он к тебе вновь придёт… скажи, что, мол, извините, больше никак, начальство не позволяет. И пусть тогда он сам… разбирается.
— Инна… я и впрямь не понимаю. Ну, Кирилл Сергеевич, ну, снабженец ловкий…
Она закрыла глаза, плотнее стянула на шаль на груди.
— Знаю… Но, Саша… — она потупилась. Не кокетливо, не игриво, не бросая взгляды из-под длинных ресниц (совсем не как Наташа Говорова) — нет, с глубкой, неизбывной тоской.
— Ин, объясни. Я ведь пойму, ты же знаешь…
Она долго молчала, пальцы её сжимались и разжимались на краях шали.
— Просто не надо. Не работай. Пусть другие этим занимаются.
— Почему? Скажи, почему?.. Он ведь большое дело сделал, очень нам помог…
Она медленно покачала головой.
— Не могу. Не могу тебе ничего сказать, — она кусала губы.
Я ждал — Инна несколько раз начинала говорить и всякий раз осекалась.
Наконец произнесла, едва-едва, и большим трудом:
— Ты спрашивал тогда… как я осталась в Ленинграде. Беженка. С ребёнком. Приехавшая сама, «неорганизовано», когда и эвакуации объявлено не было…
Я кивнул.
Она долго молчала.
— Лучше бы ты и не спрашивал.
— Инна. Инна, что происходит?
Она резко вскинула голову.
— Не надо! Я же сказала — не спрашивай!..
И такой ужас звучал в её голосе, что я невольно умолк.
— Не спрашивай меня об этом. Никогда, — прошептала она наконец, уже почти спокойно.
Но именно «почти».
Я впервые видел, что слова давались бы ей с такими трудом и болью. Она боялась не меня — но своих собственных воспоминаний.
И, может, не только их.
— Хорошо, Ин, — я постарался улыбнуться. — Не буду спрашивать. Никогда.
Она благодарно кивнула, вздохнула — как мне показалось, с облегчением.
— Спасибо. Спасибо, Саша…
Я подождал ещё немного, но Инна молчала — только перебирала тонкими пальцами бахрому шали.
— Но тогда помоги мне понять другое. Чего ты боишься сейчас?
Инна почти шёпотом ответила:
— Что однажды он попросит тебя сделать что-нибудь для него.
— Он уже просил.
Она вскинулась вся, словно вспугнутая птичка.
— Нет. Не делай!.. Ни за что не делай!.. Пусть другие делают!..
— А какая разница, Ин?
Она села напротив меня — очень аккуратно, плотно сдвинув коленки, прикрытые простой юбкой.
— Ты хороший человек, Саша. Ты знаешь, какие… люди бывают. Такие, как ты, всегда думают, что, если человек помогает, значит… он хороший.
— А разве нет?
Инна не ответила; вместо этого спросила вдруг:
— Он тебе уже рассказывал, сколько всего сделал?
— Ну, да, конечно — про сепараторы, про завод дрожжевой…
Она только печально улыбнулась, покачала головой.
— Не про это, а про меня. Хорошо, что не рассказал и, значит, уже не расскажет.
И вновь наступило молчание. Тонкие пальцы впились в мягкую ткань.
— Я обязана ему жизнью, — совершенно спокойно сказала она. — Я и сын, мы оба. Работой, комнатой, пропиской…
— Погоди, это же жилплощадь твоей тёти была?..
Она тихонько рассмеялась.
— Была. Да только слишком много у тёти этой «жиплощади» оказалось. Мужичка того помнишь, что на Корнея ругался?.. Он сам на комнату эту метил. Вот, а досталось… мне.
— Так ты же родственница?
— Ах, милый Саша. Кого сейчас это волнует?.. В общем, всё это — и работу, и прописку и остальное — сделал…он.
Она грустно улыбнулась, провела ладонью по столу.
— А дальше…
Слова оборвались; несколько мгновений Инна сидела неподвижно.
Потом тихо сказала:
— Нет, Саша. Не могу. Не сегодня. Прости… Может быть, потом… — она не закончила.
Я понял, что и не закончит. Я хотел было сказать: «Ничего»; но это было бы неправдой.
Не «ничего».
Я видел, как ей больно и страшно. Видел, что она отчаянно хочет объяснить — и не может.
