Значит, надо было искать не объяснение, а выход.
— Инна… Послушай меня. Зачем тебе там оставаться? Уйди оттуда, из этой артели, на ней свет клином не сошёлся.
Она непонимающе нахмурилась.
— Уйди? Куда я уйду?
— Да куда угодно, — горячо сказал я, — хоть к нам в институт!.. Работы полно, рук не хватает. Не лаборантом — так делопроизводителем, снабженцем, курьером, кем угодно. Василий Иванович человек хороший, я с ним поговорю.
Она покачала головой, слабо улыбаясь.
— Нет. Спасибо, Саша, но — нет.
— Почему?
— Не получится.
— Почему не получится? — чуть не вскипел я.
— Просто не получится.
— Инна, так не бывает. Если человек хочет уйти с работы — он увольняется и устраивается на другую. У нас же не крепостное право!..
Она посмотрела на меня с такой усталой печалью, словно перед ней сидел неразумный ребёнок.
— Ты правда так думаешь? Что я вот так вот могу —
— Конечно!.. Как же иначе?..
— Я тоже… когда-то так думала, — прошептала она после долгого молчания и отвернулась.
У меня внутри что-то словно оборвалось.
Я хотел ещё спорить. Предлагать, если не институт, то завод, оборонное предприятие — где, наверное, уже сейчас и снабжение лучше, и пользы для города больше. Хотел искать знакомых, говорить с директорами, придумывать какие-то обходные пути.
Но внезапно понял, что всё это она уже передумала за меня — и отвергла. Отвергла не потому, что капризно «не желала» — просто потому, что для неё такого выбора не существовало вовсе.
— Хорошо. — Я медленно поднялся, не зная, что ещё сказать и как помочь.
Она тоже встала; я сделал шаг к двери и вдруг услыхал за спиной тихое:
— Саша…
Я обернулся — она шагнула следом и застыла, опустив голову.
— Не уходи ещё.
Всего три коротких слова, без эмоций и объяснений.
Я молча вернулся.
Она села на диван, оставив рядом место — и некоторое время мы просто сидели рядом, молча, не двигаясь и не глядя друг на друга; а потом Инна, не вставая, потянулась и повернула выключатель.
Комната погрузилась в полумрак, гореть осталась только одна слабая лампочка; где-то за занавешенным окном глухо звякнул трамвай.
Прошла минута, быть может, две — а потом плечо её осторожно коснулось моего.
Ещё через несколько секунд она очень медленно, словно всё ещё сомневаясь, положила голову мне на плечо.
Я не пошевелился, не сказал ни слова; не попытался её обнять или поцеловать. Руки наши нашли друг друга, пальцы переплелись.
Инна тоже молчала, только дыхание её постепенно становилось ровнее, словно впервые за очень долгое время она позволила себе перестать бояться.
И сколько мы так сидели? — не знаю; коммунальная квартира за стенкой постепенно затихала, а ни я, ни Инна не шевелились.
Потом я осторожно высвободил руку.
— Мне домой пора.
Она медленно подняла голову — в полумраке лица её я почти не видел. Только глаза поблескивали.
Инна ничего не сказала, лишь кивнула едва заметно.
В комнате было тихо.
И я совершенно отчётливо почувствовал, чего хочет сейчас девятнадцатилетний Саша Шереметьев — не я, а именно он.
Тот мальчишка, который совсем недавно с первого взгляда влюбился в Ленку Крылову и сходил с ума от ревности, стоило ей чуть теплее улыбнуться Пете Шорникову. Которому казалось, что стоит сейчас только обнять девушку — и все сомнения исчезнут сами собой. Мысли у него… отключались. Говорило совсем другое.
Жажда её тепла. Боль и разочарование от того, что та, другая, отвергла его. Ему казалось, что от этой боли сейчас так легко избавиться.
Это желание было простым, сильным, почти нестерпимым и таким понятным, что на мгновение мне самому захотелось поверить, будто оно и есть любовь.
Но он — это не я. Прожитые годы учили меня совсем иному.
Я слишком хорошо понимал, что происходит; да, если сейчас осторожно взять Инну за руку, притянуть к себе, осторожно и нежно начать целовать — она возражать не станет. Больше того, наверняка ответит, и даже с радостью.
Только радоваться она будет не потому, что готова разделить со мной эту ночь, а потому, что ей страшно снова остаться одной.
Сегодня она впервые за долгое время кому-то поверила; и именно поэтому оставаться было нельзя.
Я не имел права превращать это доверие во что-то ещё.
Инна поправила волосы, разгладила шаль, словно вновь облачаясь в привычные доспехи.
До двери мы дошли молча; уже взявшись за ручку, я обернулся.
— Спокойной ночи, Ин. И не —
Она посмотрела на меня долгим, усталым взглядом.
— Спокойной ночи, Саша. Не волнуйся, я «не».
И после короткой паузы, почти шёпотом, она закончила:
— Но ты всё равно приходи… просто так.
В коридоре было темно; я вышел через парадную дверь на лестничную клетку, сделал несколько шагов к ступеням.
Замок не щёлкал.
И только уже спустившись на площадку этажом ниже, я услыхал за спиной тихий металлический «клинк!».
Всё это время она стояла у двери.
Глава 16
Современная мне молекулярная биология очень любила рассказывать истории про гены, о том, что будто бы достаточно найти хороший штамм — и дальше всё получится само собой.
Неправда; хороший штамм — это только начало. Ибо живёт штамм не в учебнике и даже не в идеальном ферментёре из спецстали, «обвязанном» самыми современными датчиками, с автоматическими системами регуляции и кислотности, и плотности культуры, и содержания сахаров, и аэрации.
А наши дрожжи обитали в чём придётся. В «товарных чанах» — эмалированных, лужёных, оцинкованных, из кровельного железа; даже в деревянных бочках.
И росли наши дрожжи не на идеально стерильной мелассе, а на полученном из опилок гидролизате, который всякий раз немного разный.
И аэрация велась воздухом от примитивных компрессоров, которые воздух этот то перегревали, то недодавали.
А вокруг «чана» — целая паутина труб; краны, вентили, насосы, и кучу параметров приходится замерять вручную, а потом — внимание! — вручную же и регулировать.
Это у нас в двадцать первом веке думать о температуре подаваемой среды или воздуха думать не приходилось — выставил все параметры, «и спи-отдыхай», как в той сказке про попа и работницу.
А тут всё делалось вручную, людьми, многие из которых всю эту машинерию увидали впервые в жизни.
«Биотехнология начинается там, где заканчивается микробиология», как говаривал наш завкафедрой, помнивший ещё пресловутую сессию ВАСХНИЛ 1948 года и гонения на генетику — «продажную девку империализма» вкупе с генетиками — «мухолюбами-человеконенавистниками».
И состояла наша биотехнология из тысячи мелочей, каждая из которых способна была убить самый лучший штамм.
Наши установки строились быстро. Николай Лазарев геройствовал на Василеостровском Гидролизном — план по спирту с них не снимали, зато, прикрываясь постановлением Ленгорисполкома, Николай прибрал к рукам все списанные, требовавшие ремонта, предназначенные к замене и так далее автоклавы; из подручных материалов — как раз из кровельного оцинкованного железа — в мастерских завода делали «товарные чаны», то есть ферментёры по нашему. Валя Горохова тоже развернулась на фабрике имени Микояна; взяв в союзники главного инженера (уж не знаю, каким «шантажом» Валя этого добилась, но добилась), она заполучила ещё несколько подвалов и даже один бывший склад и теперь воевала за большую «долю пара» от заводской котельной.
И другие установки одна за другой оживали, начиная выдавать всё больше и больше конечного продукта.
Однако именно на этой стадии микробиология и даже выбивание всего и вся начали отходить на задний план, уступая место биотехнологии.
И заниматься этим должен был я, я сам. А для этого требовалось «делегировать ответственность».
Шарков дочитал последнюю страницу из папки Кирилла Сергеевича, покачал головой с известным недоумением.
