Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

А вот выход…

Вместо ожидаемого прироста — полная стагнация. Плотность культуры не росла.

Это не авария, но и не работа.

— Свежую культуру доливали?

Ещё один варварский метод, но он работал.

— Доливали. Не помогло.

— Сахара точно померяли? Ничего не напутали?

Если бухнуть лишком много гидролизата, да ещё и не той температуры, да ещё и совсем скверной варки, с кучей примесей — даже мой штамм может дать сбой.

— В журнале всё написано…

Я очень хотел сказать, что бумага, как известно, всё стерпит, но не стал — Валя и так чуть не плакала.

— Когда заметили?

— Сегодня утром пересчитали, — она потупилась.

— Раньше не было? Или… не сообщали?

— Вчера тоже вроде медленнее шло… подумали, показалось…

Эх. Показалось. Ох уж эти мне мастера-кондитеры. А ведь фабрика Микояна — из лучших…

Я ещё раз просмотрел записи — да, уже несколько дней прирост снижался. Штамм размножался всё хуже с каждым пассажем.

— Температуру проверяли?

— Каждый час.

— Регулировали?

— Как могли, вручную…

Ну да. Здесь нет термостатируемой рубашки на ферментёре; температуру приходится поддерживать прадедовским способом — пустив змеевик понизу чана с тёплой водой, а всё «регулирование» — больше кран открыть или меньше.

И вот тут уже всё зависело от опыта стоявшего у этого крана человека.

Я поднялся к чану. Конечно, теперь следовало начинать долгую и нудную проверку — чистота гидролизата, содержимое примесей, кислотность — насколько точно произведены замеры, рН-метра-то нет, всё по цветным индикаторам, всё на глаз; но вместо этого я стоял и слушал.

Что-то было не так в этом бульканьи.

Я зажмурился

— Что там? Что такое? — не выдержала Валя.

— Слишком тихо, — сказал я. — Воздуха мало, подача недостаточна.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Воздуха мало?.. Так компрессор же работает.

— Работает. Но слышишь — как именно работает?

Она прислушалась, аж наморщившись от усилий; потом пожала плечами.

— Ничего не слышу.

И неудивительно — за последние недели я научился различать малейшие оттенки того, как звучат разные наши установки; у каждой — свой голос, свои проблемы, свои болячки.

Конечно, прав был Петя Шорников, что так промышленное производство не запускают — но мы запускали не «производство», а операцию по спасению города.

Я подошёл к воздушной магистрали, коснулся трубы в одном месте, потом в другом. Постоял, ощущая ладонью вибрации.

— Вскрывайте воздушный фильтр.

— Так мы ж его только позавчера меняли! Как по инструкции положено.

— Вскрывайте, — повторил я.

Когда фильтр сняли, вата внутри оказалась не серой, как положено, а бурой и жирной, пахнущей машинным маслом.

— Ой, — шепотом сказала Валя. — Что такое —

— А до этого фильтры тоже такие были?

Она покраснела.

— Н-не совсем такие грязные, не до такой степени, но…

Я вздохнул и указал на компрессор — старенький, весь в подтёках, он честно тарахтел в углу, время от времени вздрагивая всем корпусом.

— Масло начало подтекать, всё сильнее и сильнее. И засасывается в цилиндры. Входной фильтр тоже, скорее всего, весь забит. Если течь масла не устранить, если другого компрессора нет — значит, меняйте фильтр буквально каждые несколько часов. А ещё лучше — ещё один компрессор поставить.

— Так нет его, — вздохнула Валя. — И так все запасы выгребли…

— Тогда только фильтры менять, пока я вам новый компрессор не отыщу.

Я невольно подумал о Кирилле Сергеевиче, но мысли эти тотчас же отогнал.

Пока фильтр меняли, я прошёлся по площадке.

Вот здесь кое-как сваренные трубы от старого паропровода; там вместо штатного вентиля стоял какой-то списанный корабельный клинкет — корабельный, потому что на корпусе я прочёл «Балтiйскiй заводъ, 1915».

Барботер вообще собирали из обрезков труб какие нашлись, собранных по цехам.

Да что там барботер…

Вся установка была построена буквально из металлолома, из того, что удалось найти, выпросить, добыть со склада или снять с какого-нибудь давно остановленного агрегата — но она всё равно работала, работала вопреки всему.

Именно в этом, наверное, и заключалась главная разница между лабораторией и производством.

У себя, в институте, я знал каждый кран, каждую трубку, каждую прокладку.

Здесь же каждая смена означала новые неожиданност; оборудование собирали десятки людей, впервые и кто как умел, так что биология очень быстро начинала расплачиваться за любую инженерную небрежность.

Биология вообще редко погибает от одной большой ошибки, гораздо чаще её убивают десятки мелких — чуть меньше воздуха, чуть выше температура, чуть больше всяких примесей в гидролизате, или чуть дольше не меняли фильтр; каждая мелочь сама по себе почти незаметна, но, взятые все вместе…

И однажды выясняется, что штамм перестал расти вовсе не потому, что оказался плохим.

Валя подошла, смущённо потирая руки.

— Саша, но… так же нельзя. То одно отвалится, то другое.

— Будем работать на том, что есть, — я развёл руками.

— Людей забирают, — негромко сказала Валя. — Только обучатся чему-то, а их на фронт. Я всё понимаю, но… надо ведь как-то создать условия… а то ты же знаешь, Саша, сколько и впрямь на глаз приходится делать.

— Иначе никак, — больше мне, увы, сказать ей или утешить её было нечем.

Три недели до блокады…

Глава 17

Фронт приближался.

Я помнил, что, проломившись через левый фланг Лужский рубеж, немецкая 1-я танковая дивизия только что должна была понести тяжкие потери в Молосковицком сражении; это выиграло Ленинграду ещё несколько бесценных дней.

Но время уходило, и с каждым днём его оставалось всё меньше.

Радовало лишь то, что установки мы запускали одну за другой. И они работали — со сбоями, остановками, потерями, но работали. Постановление Ленгорисполкома действовало.

Дрожжи мы пока что сушили — самый простой способ обеспечить долгую сохранность. У нас в институте мы уже перевели почти всё оборудование на гидролиз и ращение биомассы; и упёрлись в нехватку сепараторов.

Мы честно отчитывались Константину Михайловичу Полякову, замзаву отдела пищевой промышленности обкома; доложили ему и о нехватке оборудования, вновь напомнили о так и простаивающем дрожжевом заводе.

В ответ нам фельдъегерской связью доставили послание прямиком из Смольного.

Мы с Василием Ивановичем развернули бумагу.