Вперед в прошлое 14 (СИ) - Ратманов Денис

Залаял Боцман, хлопнула калитка, и в кухню влетел Каюк, выпучил глаза.

— Жрать хочу, ща сам себя переваривать начну.

— Вот! — сказал я, доедая. — Юра понимает.

Он закивал уселся за стол и принялся тарабанить ложкой по столешнице и топать ногой.

Налив и ему борща, бабушка вытащила фонарик, заряжающийся в розетке, и сказала мне:

— Паша, идем, покажу тебе кое-что.

— А я? — с набитым ртом воскликнул Каюк.

— А ты ешь, я Паше покажу, что мы тут с тобой наделали.

Мы вышли из кухни, обогнули ее и направились в огород.

Есть люди, которые ищут лазейки, как бы так извернуться, чтобы поменьше напрягаться и побольше иметь. А есть неугомонные, которым не сидится и нужно все время действовать, как моя бабушка. Я, наверное, в нее. Эдакие самураи работы, для них путь важнее цели.

Пришла мысль о деревенских стариках. Сколько было историй, когда пожилые люди, привыкшие жить на земле, слабели с возрастом, дети жалели их и увозили к себе в квартиры, и в течение года-двух эти старики умирали. С пожилыми учителями та же история: пока бегают, заряжаются энергией от детей, живут и здравствуют. Стоит им уйти на пенсию — быстро угасают.

Бабушка щелкнула выключателем на уличном туалете, и вдоль забора зажглись фонари — цветущие вишни, черешни, абрикосы стали золотыми, нарядными, будто игрушечными.

— Леша учил Юру работать с электрикой, — похвасталась она. — У меня тут теперь прямо Рио-де-Жанейро.

Огромный огород был в идеальном состоянии, все вскопано, поборонено, клубника прополота, деревья побелены, виноград обрезан — и когда она все успевает? Вон картошки целая плантация. Она пока в земле, но я по характерным бороздам ее узнал. А вон целый надел клубники — часть под пленкой, часть в открытом грунте. Я подошел к ней и заметил несколько цветков.

— В начале мая жду урожай, — улыбнулась бабушка. — Обидно, если все померзнет.

— Да, — сказал я, глядя на цветущие деревья, — тогда торговать будет нечем.

Мы прошлись в конец огорода. Цокая когтями по асфальтированным дорожкам, Боцман нас сопровождал. Щелкали, шуршали в земле пробуждающиеся майские жуки. Один, загудев, взлетел, но Боцман клацнул зубами — и нет жука.

— Весна! Хорошо! — потянувшись, сказала бабушка, достала трубку, но тут же засунула ее в коробочку и положила в карман старого пальто. — Чувствуешь, какой аромат?

Я втянул воздух и, помимо цветочных, уловил запах навоза. Вопрос не требовал ответа, и некоторое время мы, запрокинув головы, смотрели в звездное небо с мерцающими звездами и медленно движущимся спутником. Память взрослого подсунула мысль, что в Москве из-за иллюминации звезд почти не видно.

Было так хорошо, что не хотелось осквернять ощущение голосом. Вдалеке лаяли собаки, жужжали жуки, протяжно на одной ноте стенала какая-то птица. Мне всегда казалось, что так мерзко орать может только выпь — иначе за что ее так прозвали? Но на самом деле это была совка сплюшка.

Заорал какой-то дурной петух и тут же подхватил бабушкин, раскудахтались куры, захрюкали свиньи, в сарае зашуршали и закопошились животные и птицы.

— Идем покажу нашу Женуарию.

— Кого? — Имя казалось знакомым, крутилось в голове, вспоминалось что-то большое и толстое.

— Из «Рабыни Изауры» огромная негра. Так свиноматку зовут. Одна, розовая, Изаура, черная — Женуария. Представляешь, у обычных свиней родилась негра! У них тоже так бывает.

Вспомнил! Не только мама, но и отец смотрел «Рабыню Изауру» разинув рот, ну и я получил психологическую травму, ведь кто раз увидел Женуарию, тот не забудет ее до конца. Ни до конца дней своих, ни полностью, образ останется в памяти навечно, даже если имя выветрится.

Свиноматки содержались в отдельном загоне. Бабушка включила свет, и я увидел два вытянутых овала, свиноматки были так пузаты, что животы волочились по полу.

— Ух ничего себе! — воскликнул я, черная свинья и вправду была чуть ли не вполовину больше обычной. — Это сколько ж будет поросят?

— Около двадцати от двоих, — сказала бабушка с гордостью.

— Они ж не влезут в загон, — засомневался я. — Тут же места максимум на шесть свиней.

— Не все доживут до зрелого возраста. Только не говори, что ты не хочешь запеченного молочного поросеночка.

— Сейчас — нет, — мотнул головой я.

— Тут у меня птичник, — бабушка распахнула вторую дверь сарая, свет включать не стала, и так куры всполошились на насестах. — Три наседки сели на яйца, ну и бройлерных цыплят куплю. А там, за загородкой — индоутки. Трех самок оставила и селезня, все три сели на яйца. Дальше коровы, две дойные и телка. Быков забила зимой, последний стал бодаться. Чуть соседского пацана не убил. Коз извела — воняют.

— Это бедный Юрка все чистит? — посочувствовал Каюку я.

— Чистить приходит пьющий дед, за бутылку самогона и хлеб с сыром. Юрка на подстаховке. А вот в огороде помогает, да. Ездить ему далеко, а в нашу школу переводиться он категорически отказывается, баран упертый.

— Так в нашей школе у него друзья. Для парня это важно, — встал я на защиту Каюка.

— Кто его родители, они живы вообще? Юра ни разу о них не говорил, я у него спросила — зыркнул волком и ничего не ответил.

— Мать я видел осенью. Конченная алкоголичка, отекшая вся, ничего не соображает. Может, и в живых ее уже нет, — ответил я, хотел добавить, что, считай, нет у него матери, она человеческое обличье потеряла, рот открыл, но бабушка приложила палец к губам.

— Тихо! Слышишь?

Я слышал кур и совку вдалеке, сопящих шумных свиней — явно не то, что она уловила.

— Пищит! — радостно воскликнула она и нырнула в темноту птичника.

Закудахтала наседка, писк усилился. Куры опять всполошились.

— Цыплята! — бабушка выступила из темноты и показала мне два желтых шевелящихся комочка.

— Ты их заберешь, что ли, от курицы? — удивился я, далекий от сельской жизни.

— Пока наседка сидит, да. Она может их затоптать. Когда все выведутся, тогда и пущу к ней их.

Как только бабушка закрыла дверь, заорал петух, будто бы это он нас изгнал и праздновал победу. По пути в кухню бабушка спросила:

— Ты как домой поедешь? Поздно уже.

— Я хочу остаться с тобой, соскучился. Ты не против?

О, сколько счастья было на ее лице!

— Паша, ты такое говоришь! Я буду очень рада. Ума ни приложу, как я тут раньше жила одна. Да, Ира с Андреем приезжали, но редко. Когда Андрюша маленьким был, он у меня жил, а потом… — Она тяжело вздохнула. — Вы мне будто бы вторую жизнь дали…

В этот момент из кухни выбежал Каюк. Бабушка обняла его.

— Если бы не Юра, с ума сошла бы. Теперь он — моя семья. Пойдемте чай пить? С манником. Раньше много творога оставалось, теперь все продаю в вашу кондитерскую. Выручили так выручили!

Глава 14

Ничего не изменилось?

В четверг после школы я отправился на участок — во-первых, хотелось посмотреть на него при свете дня, во-вторых, туда должна была приехать бабушка с пирожками, причем на своей «Победе», за рулем. Я рассказал, что на стройке работают мои ровесники, и я их подкармливаю, она загорелась желанием помочь бедным детям.

А уже с ней я поеду за Карпом к Каналье. Вчера я сказал ему, что мне нужно 15 кВт, он почесал голову и предположил, что сейчас за деньги можно что угодно. Значит, буду копить на электричество. У бабушки лежало чуть больше трех тысяч долларов, но их я трогать не собирался, это подушка безопасности, мало ли что случится.

Как же все-таки паршиво без мопеда! Сколько времени в бездну! Зависишь от автобусов, которые не приходят по расписанию, вот как сейчас. Потому мы снялись всей Верхней Николаевкой с остановки и пошли по домам, а Карась с Желтковой — хвостом.

Простившись с Димонами, Памфиловым, Рамилем и Мановаром, дальше я потопал с Карасем, теперь мы почти соседи. Давно я не испытывал неловкости, не понимая, о чем с ним можно говорить. Карась тоже не понимал и пинал гравий, шагая рядом. Когда наши дорожки разошлись, ему надо было направо по асфальту, а мне прямо, он выкатил рыбьи глаза и спросил: