Ложь. Чистая ложь. Сергей никакой санкции не давал.
— Я не давал санкции, — сказал он жёстко. — И не знал об аресте. Ежов действовал сам.
Серго посмотрел на него — с надеждой, с недоверием.
— Правда?
— Правда. Завтра — разберусь. Где сейчас твой брат?
— На Лубянке. В камере.
— Его допрашивали?
— Не знаю. Наверное, да.
Сергей стиснул зубы. Если допрашивали — значит, выбивали показания. Может, уже выбили. И тогда — сложнее.
— Слушай меня, Серго. Внимательно слушай. Я разберусь с этим. Лично. Но мне нужно, чтобы ты держался. Не делал глупостей.
— Каких глупостей?
— Любых. Не пил до беспамятства, не ссорился с Ежовым, не… — он замялся. Как сказать человеку, чтобы он не стрелялся? — Не терял надежду. Понял?
Серго смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Понял, Коба. Спасибо.
— Не благодари. Просто держись. И верь мне.
Они вернулись в зал. Праздник продолжался — тосты, смех, музыка. Никто не заметил их отсутствия.
Или — заметили, но сделали вид, что нет.
Ближе к полуночи появилась Светлана.
Детский праздник в соседнем зале закончился, и она прибежала к отцу — раскрасневшаяся, счастливая.
— Папа! Папа, там ёлка! И Дед Мороз! И подарки!
Она показала куклу — новую, нарядную.
— Смотри, какая красивая! Мне Дед Мороз подарил!
Сергей улыбнулся — невольно, искренне. Среди всего этого безумия — детская радость.
— Красивая. Как назовёшь?
— Ещё не знаю. Может, Снегурочка? Или Маша?
— Назови Машей. Хорошее имя.
Светлана прижала куклу к груди.
— Папа, а ты загадаешь желание? Когда куранты будут бить?
— Загадаю.
— Какое?
Он подумал.
— Чтобы мы были вместе. Ты, я, вся страна. Чтобы мирное небо было.
— Это хорошее желание, — Светлана кивнула серьёзно. — Я тоже такое загадаю.
Без десяти двенадцать. Зал затихал, все смотрели на часы. Кремлёвские куранты — главные часы страны.
Сергей стоял у окна, Светлана рядом. За стеклом — ночная Москва, снег, огни. Красиво. Мирно.
Первый удар курантов.
— С Новым годом! — закричал кто-то.
— С Новым годом! — подхватили остальные.
Звон бокалов, объятия, поцелуи. Праздник.
Сергей обнял дочь — легко, осторожно.
— С Новым годом, Светлана.
— С Новым годом, папа.
Тысяча девятьсот тридцать седьмой. Год, который войдёт в историю. Год террора, страха, смерти.
Или — год перемен?
Это зависело от него.
После полуночи праздник продолжался. Танцы, песни, пьяные разговоры. Сергей ходил по залу, говорил с людьми, принимал поздравления.
Молотов поймал его в углу.
— Коба, что с Серго? Он как в воду опущенный.
— Проблемы. Я разберусь.
— Какие проблемы?
Сергей помедлил. Молотову можно доверять? Пожалуй — да. Больше, чем другим.
— Ежов арестовал его брата. Без моей санкции.
Молотов присвистнул:
— Это серьёзно.
— Очень. И это — не случайность. Ежов проверяет границы. Смотрит, как далеко может зайти.
— Что будешь делать?
— Остановлю. Пока не поздно.
Молотов кивнул.
— Я с тобой, Коба. Что нужно — скажи.
— Пока ничего. Просто… будь рядом. Следи за Ежовым. Если заметишь что-то странное — сообщи.
— Понял.
Они разошлись. Праздник гремел, люди веселились. Новый год — время надежд.
Но Сергей знал: надежды придётся защищать. Каждый день, каждый час.
Завтра — первый день нового года. Первый день борьбы.
Он готов.
Домой вернулись под утро. Светлана уснула в машине — как тогда, после театра. Сергей отнёс её в кровать, укрыл одеялом.
Потом — в кабинет. Сон не шёл, слишком много мыслей.
Он сел за стол, достал чистый лист. Начал писать.
Задачи на 1937 год…
Серго — освободить брата, защитить от Ежова. Не допустить… трагедии. Ежов — ограничить. Требовать санкции на аресты, проверять дела. Если выйдет из-под контроля — заменить. Военные — защитить ключевых людей. Тухачевский, Уборевич, Якир — под наблюдением. Рокоссовский, Мерецков — спрятать от удара. Техника — ускорить разработку Т-34 и новых самолётов. Кошкин, Поликарпов — поддержать. Армия — реформы по плану Тухачевского. Связь, подготовка, тактика. Люди — массовый спорт, военная подготовка в школах. План Каминского. Испания — продолжать ограниченную помощь. Учить людей, собирать опыт.
Главное:
Не дать системе сожрать тех, кто нужен для победы. Спасти кого можно. Подготовить страну к войне.
Времени мало. Четыре с половиной года до июня 1941.
Справлюсь? Не знаю. Но попытаюсь.
Он спрятал лист в ящик, запер на ключ.
За окном светало. Первое января тысяча девятьсот тридцать седьмого года.
Новый год. Новые задачи. Новая борьба.
Сергей встал, подошёл к окну. Москва просыпалась — медленно, лениво. Праздничное утро.
Где-то там, в этом городе, в этой стране — миллионы людей. Они спят, просыпаются, живут. Не знают, что ждёт впереди. Не знают, как близко война и смерть.
Но он — знает. И должен их защитить.
Как? Он не был уверен. Но будет искать способ. Каждый день. Каждый час.
Потому что выбора нет.
Сергей отвернулся от окна и сел за работу.
Новый год начался.
Глава 19
Разбор полетов
Первые дни нового года Сергей потратил на брата Серго.
Второго января он вызвал Ежова. Разговор был коротким и жёстким.
— Папулия Орджоникидзе. Почему арестован без моей санкции?
Ежов побледнел, но держался:
— Товарищ Сталин, поступили серьёзные сигналы. Связь с троцкистами, антисоветские разговоры. Я действовал по обстановке.
— По обстановке, — повторил Сергей. — Напомни мне, Николай Иванович: какой был мой приказ насчёт арестов?
Молчание.
— Я спрашиваю: какой был приказ?
— Согласовывать с вами, товарищ Сталин.
— И ты согласовал?
— Нет, но…
— Никаких «но». Ты нарушил прямой приказ. Второй раз за три месяца.
Ежов стоял бледный, руки чуть дрожали. Но в глазах — не только страх. Что-то ещё. Упрямство? Обида?
— Товарищ Сталин, Папулия Орджоникидзе — враг. Я могу доказать.
— Докажи. Принеси материалы. Все, что есть. Сегодня.
Материалы оказались жидкими. Показания двух арестованных — выбитые, это было очевидно. Донос анонимный. «Антисоветские разговоры» — пересказ третьих лиц, без конкретики.
Сергей читал и чувствовал, как закипает злость. Не на Папулию — на систему. На Ежова, который хватает людей по доносам. На следователей, которые выбивают любые показания. На машину, которая перемалывает судьбы.
— Это не доказательства, — сказал он, откладывая папку. — Это мусор.
— Товарищ Сталин, при дальнейшем следствии…
— При дальнейшем следствии вы выбьете из него признание в убийстве Кирова и шпионаже в пользу Марса. Я знаю, как это работает.
Ежов молчал.
— Освободить, — сказал Сергей. — Сегодня. Дело прекратить. И, Николай Иванович…
— Да, товарищ Сталин?
— Ещё один такой случай — и разговор будет другой. Совсем другой. Ты понял?
— Понял, товарищ Сталин.
Ежов ушёл. Сергей сидел, глядя на закрытую дверь.
Временная победа. Ежов отступил — но не сдался. Он будет ждать момента, искать слабину. И если найдёт…
Нельзя давать ему шанс.
Третьего января Папулия Орджоникидзе вышел на свободу.
Серго позвонил вечером — голос дрожал:
— Коба… спасибо. Я не знаю, как…
— Не благодари. Просто работай. И держи брата подальше от Москвы. Пусть уедет куда-нибудь на время. В Грузию, на Кавказ. От греха.
— Понял. Сделаю.
— И, Серго…
— Да?
— Ты мне нужен. Живой и работающий. Помни это.
Пауза.
— Помню, Коба. Спасибо.
Он повесил трубку. Сергей надеялся — этого хватит. Что Серго не сломается, не опустит руки. Что восемнадцатое февраля не повторится.
Но уверенности не было.
