Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Пункт четвёртый: понять, что делать дальше. Но это — потом. Сначала — пункты один, два, три.

Доктор пришёл через полчаса. За это время я успел: а) дважды попить воды из гранёного стакана; б) выслушать храп деда Матвеича, а потом и самого деда Матвеича — сосед по палате оказался не просто храпуном, а энциклопедией: проснулся, увидел, что «председатель очухался», и начал говорить, как будто его включили в розетку; в) узнать из радио, что «на Красной площади состоялся торжественный военный парад, посвящённый шестьдесят первой годовщине Великого Октября»; г) тихо, аккуратно, под одеялом — ощупать чужое тело.

Тело было — как я уже понял — крупным, нездоровым и чужим. Ноги — отёкшие. Живот — большой. На груди, слева, — рубец от старого шрама (война? бытовуха? осталось выяснить). Кожа — грубая, обветренная. Мышцы — есть, под слоем жира, крепкие, привыкшие к работе. Это не было тело кабинетного работника. Это было тело человека, который всю жизнь пахал физически — и всю жизнь пил.

Дед Матвеич, между тем, оказался золотой жилой. Семидесятилетний колхозный пенсионер с язвой желудка, лежал здесь вторую неделю, скучал смертельно и был готов разговаривать о чём угодно и с кем угодно — хоть с председателем, хоть со стенкой.

— Палваслич! Ну ты нас и напугал! — начал он, едва продрав глаза. — Говорю ж мужикам — допьётся Дорохов, допьётся! А они — да ладно, он крепкий. Крепкий-то крепкий, а удар-то хватил! Прямо на банкете, говорят — рюмку поднял, «за Революцию!» — и набок. Фершал наш подхватил, еле до машины доволокли. Толик гнал сюда — чуть сам не убился, дорога-то — ну ты знаешь.

Я кивал. Мотал на ус. Каждое слово — информация.

— А Валентина-то — прибежала! — продолжал дед, входя во вкус. — Ой, Палваслич, жена у тебя — золотая баба. Сидела тут всю ночь, пока доктор не выгнал. Детишек Нина Степановна забрала — парторг наш, строгая тётка, но тут — молодец, помогла.

Валентина. Жена. Золотая баба. Нина Степановна — парторг, забрала детей. Мишку и Катю — четырнадцатилетнего пацана и девятилетнюю девочку. Его детей. Которые теперь, получается, мои.

Господи.

— А в колхозе-то чего? — спросил я. Хрипло, осторожно. Как будто просто интересуюсь. А на самом деле — разведка.

— Дык праздник же! Седьмое ноября! — Матвеич махнул рукой. — Демонстрация сейчас, наверное, идёт. Без тебя — Кузьмич, поди, командует. Или Нина. Она-то любит — командовать.

Кузьмич. Бригадир. Командует в отсутствие председателя. Нина Степановна — парторг — тоже претендует. Конфликт полномочий. Записываем.

— А как… — я подбирал слова, — как хозяйство? Зерно-то сдали?

— Сдали, сдали, куда денешься. — Матвеич поморщился. — Только мужики говорят — Михалыч опять мутит. Это который кладовщик. Машины-то в район ходят полные, а квитанции приходят — ну, ты понимаешь. Не мне тебя учить, Палваслич.

Михалыч. Кладовщик. Мутит. Воровство при транспортировке — классика. Зерновоз уходит полный, а на элеваторе принимают меньше — разницу списывают на «усушку-утруску», а реальное зерно уходит налево. Схема стара как мир, и в 2024-м фермеры с ней борются GPS-трекерами и камерами, а здесь — здесь нет ни GPS, ни камер. Здесь есть Михалыч.

Ладно. Михалыч — потом. Сейчас — доктор.

Доктор Иван Петрович Герасимов был похож на Чехова, если бы Чехов дожил до шестидесяти, бросил литературу, уехал в курскую глушь и тридцать лет лечил колхозников от всего подряд — от переломов до белой горячки. Худой, седой, с умными усталыми глазами и запахом «Беломора», который, казалось, въелся в него на молекулярном уровне. Белый халат — застиранный, но чистый. Стетоскоп — на шее, как украшение.

Он вошёл, посмотрел на меня долгим профессиональным взглядом, в котором читалось: «Ну, живой — и то хлеб», — сел на табуретку рядом с койкой и сказал:

— Ну, председатель. Повезло тебе. Мог и не очнуться.

— Что со мной? — спросил я. Голос уже слушался лучше — видимо, тело приходило в себя, а с ним и голосовые связки.

— Инсульт, — сказал Герасимов. — Острое нарушение мозгового кровообращения. По-простому — удар. Ты рухнул на банкете — прямо с рюмкой в руке, картинно, как в кино. Повезло, что фельдшер был рядом, и повезло, что Толик не побоялся по темноте гнать. Ещё час — и разговаривали бы мы с тобой по-другому. Или не разговаривали бы.

Я молчал. Слушал.

— Давление у тебя — двести на сто двадцать. — Герасимов загнул палец. — Печень — я её даже щупать не буду, и так вижу — увеличена. Сердце — аритмия. Вес — килограммов двадцать лишних. И это — в тридцать восемь лет. Ты себя убиваешь, Павел Васильевич. Методично и старательно, как план по зерновым выполняешь.

Тридцать восемь лет. Телу — тридцать восемь. Мне — тридцать четыре. Разница — четыре года, но по состоянию — это тело старше моего прежнего лет на двадцать. Алкоголь, курение, работа на износ, стресс, плохое питание — стандартный набор советского мужика, который к пятидесяти — либо инфаркт, либо цирроз.

— Что делать? — спросил я. И впервые за всё время — спросил искренне. Потому что это тело — теперь моё. И если оно сдохнет — сдохну я.

Герасимов посмотрел на меня. Долго. Что-то в моём тоне его зацепило. Он привык, что председатель Дорохов на рекомендации врача кивает и идёт пить дальше. А тут — вопрос. Настоящий.

— Водку — забудь, — сказал он. — Вообще. Совсем. Ни грамма. Ни по праздникам, ни «за здоровье», ни «ну, по чуть-чуть». Следующий удар — если повезёт — парализует. Если не повезёт — убьёт. Курить — бросай. Вес — сбрасывай. Двигайся. Нервничай меньше — хотя это я тебе как председателю колхоза, конечно, зря говорю. — Он усмехнулся. — Но ты попробуй. Иначе — деревянный бушлат, Павел Васильевич. К весне.

Деревянный бушлат. Гроб. К весне. Доктор не шутил.

— Понял, — сказал я. — Не буду. Ни пить, ни курить.

— Ага, — кивнул Герасимов скептически. — Все так говорят. Через неделю — «Иван Петрович, ну одну-то можно?» Через месяц — по-старому.

— Не по-старому, — сказал я. И в моём голосе было что-то такое — может быть, интонация человека из другого века, который точно знает, что пить не будет, потому что ему это чужое тело нужно живым и работоспособным минимум на ближайшие восемнадцать лет, — что Герасимов замолчал и посмотрел на меня иначе. Внимательнее.

— Ну, — сказал он после паузы. — Дай-то бог.

Он ушёл. А я лежал и думал.

Восемнадцать лет. Число возникло само — как возникают вещи, которые ты знаешь, но не помнишь откуда. 1978 плюс восемнадцать — 1996. К девяносто шестому году этому телу будет пятьдесят шесть, мне — пятьдесят два. Нормальный возраст. Рабочий. Если не убить организм водкой и «Беломором» — доживу.

А за эти восемнадцать лет случится следующее: Афганистан (79-й), смерть Брежнева (82-й), Андропов, Черненко, Горбачёв, перестройка, Чернобыль, развал Союза, шоковая терапия, ваучеры, бандиты, Чечня, дефолт. Весь набор. Вся программа. Я знал это — не детали, а общую канву. Даты, имена, последовательность. Достаточно, чтобы не быть застигнутым врасплох. Недостаточно, чтобы что-то изменить в масштабе страны.

Но — достаточно, чтобы изменить в масштабе колхоза?

Стоп. Об этом — потом. Сейчас мне нужно увидеть своё лицо. Потому что скоро придёт Валентина. И дети. И мне нужно знать, чьё лицо я ношу.

— Матвеич, — позвал я. — У тебя зеркала нет?

— А? Зеркала? Дык нету. Бритвенное было — Клава забрала, сказала — нечего тут стёклами… А тебе зачем, Палваслич?

— Посмотреть хочу. На себя.

— Ну, — Матвеич хмыкнул, — ничего хорошего не увидишь. Серый ты, Палваслич, как земля. Я тебя двадцать лет знаю — такого не видел.

Двадцать лет. Ещё один источник — и ещё одно подтверждение, что все вокруг знают «прежнего» Дорохова вдоль и поперёк. Каждый жест, каждое слово, каждая привычка — под микроскопом.

— А каким ты меня помнишь? — спросил я. Как будто невзначай. — Ну, когда молодой был.

— Ты чего это, Палваслич? — Матвеич насторожился. — Память, что ли?..

— После удара, — я снова использовал эту карту, — путается. Доктор сказал — бывает. Пройдёт.