Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Моё лицо — то, прежнее, из 2024-го — было другим. Обычным. Среднестатистическим. «Приятный молодой человек», как сказала бы мама. Ничего выдающегося — ни сломанного носа, ни квадратного подбородка, ни взгляда, от которого, судя по всему, колхозники переставали жевать и вытягивались. Я был — никакой. Этот — был.

— Красавец, — сказал я зеркалу. Лицо в зеркале не возразило.

— Ой, Павел Васильевич, — Клава засмеялась, — ну не расстраивайтесь. После удара все так выглядят. Вот отлежитесь, откормитесь, порозовеете — опять красавец будете!

Ну да. Красавец. Операционный директор в теле колхозного быка. Менеджер в шкуре медведя. Весёлая история. Если бы мне кто-то рассказал — я бы решил, что это сюжет для книги на «Литресе», из тех, что читают в электричке от Ростова до Москвы. «Попаданец в председатели», тираж пятьсот экземпляров, обложка с мужиком в фуфайке на фоне красного флага.

Только вот я — внутри этого сюжета. И обложку рисовать некому.

Больничные дни — с восьмого по четырнадцатое ноября — я использовал как разведоперацию. Не в шпионском смысле — в управленческом. Когда ты приходишь в новую компанию на позицию операционного директора, первые две недели — это сбор информации. Не принимаешь решений, не двигаешь мебель, не увольняешь и не назначаешь. Слушаешь. Смотришь. Записываешь. Строишь карту — кто есть кто, кто с кем, кто против кого, где деньги утекают, где процессы стоят, где люди горят, а где — тухнут. В «ЮгАгро» мне на это хватило десяти дней. Здесь — условия хуже (лежу в койке, источники информации ограничены), но принцип тот же.

Источник номер один: газеты. Клава таскала мне «Правду», «Известия» и местную — «Зарю» (районная газета, четыре полосы, тираж три тысячи экземпляров, выходит три раза в неделю). «Правда» и «Известия» — для погружения в контекст. Не в смысле содержания — содержания там не было, только советский канцелярит, прессованный в столбцы, как силос в траншею. Но контекст — был. Я учился языку. Словам, оборотам, интонациям. Как говорят «на людях» в 1978 году. Какие слова — обязательны (партия, решения пленума, трудовой энтузиазм), какие — опасны (любые, хоть отдалённо намекающие на критику системы), какие — нейтральны. Это был не просто язык — это был код. Шифр. Пароль, без которого тебя не пустят в клуб. А мне нужно было в клуб — потому что председатель колхоза без этого языка не протянет и недели.

«Заря» — другое дело. Районная газетка была бесценна. Из неё я узнал: что в районе двенадцать колхозов и три совхоза; что первый секретарь райкома — Пётр Андреевич Сухоруков (фотография: круглое лицо, залысина, галстук, взгляд начальника среднего звена); что план по зерну район выполнил на 91% (что означало — не выполнил, и кто-то за это ответит); что колхоз «Заря коммунизма» под руководством «опытного хозяйственника Геннадия Фёдоровича Хрящева» перевыполнил план по молоку (я пометил: конкурент? союзник? пока непонятно); что в районном Доме культуры состоялся концерт самодеятельности, и «коллектив Рассветовского клуба занял третье место» (ну хоть где-то мы не последние).

Источник номер два: радио. Проводное, орало с шести утра до полуночи, выключить было нельзя — только прикрутить громкость. Программа «Время» в радиоверсии, новости сельского хозяйства (я навострил уши), музыка (советская эстрада, от которой хотелось повеситься, и классика, от которой — нет), и «Театр у микрофона» по вечерам (неожиданно — хорошо). Из новостей сельского хозяйства я выудил: Продовольственная программа ещё не объявлена (будет в 82-м), но тема «подъёма сельского хозяйства» уже звучит на каждом пленуме. Бригадный подряд — существует как эксперимент, о нём пишут осторожно, но пишут. Ивановская область, Белгородская — какие-то хозяйства пробуют. Значит, когда я начну внедрять — будет на что ссылаться. «Передовой опыт, товарищи. Газеты не врут.» Ну, не об этом.

Источник номер три: Матвеич. Старик оказался неиссякаемым колодцем информации. Мне даже не нужно было спрашивать — он говорил сам, без остановки, с перерывами на храп и приём таблеток от язвы. За шесть дней я узнал от него больше, чем из всех газет вместе взятых.

Колхоз «Рассвет»: 340 дворов. Основан в 1930-м (раскулачивание, сколачивание, первый председатель — «из города прислали, дурака»). Чернозём — «лучшая земля в районе, а может, и в области, только толку-то — руки надо, а рук нету». 2800 гектаров пашни, 400 голов КРС, свиноферма на 600 голов, птичник. «На бумаге — крепкий середняк. А в жизни — дырка на дырке, Палваслич, ты ж знаешь. Техника — три трактора из семи на ходу, остальные Василь Степаныч каждый понедельник хоронит и каждый вторник воскрешает. Свиноферма — там зайти страшно, Петрович пьёт, скотники пьют, свиньи — одни трезвые. Молоко — Антонина тянет, баба крепкая, но сколько можно одной-то?»

Я запоминал имена. Василий Степанович — механик. Петрович — свинарь. Антонина — заведующая фермой. К каждому имени — мысленная карточка: должность, характеристика, проблема. Как в CRM-системе, только CRM — моя голова, а система — колхоз имени светлого будущего, которое, как я точно знал, не наступит.

— А бухгалтерия? — спросил я однажды, невзначай.

Матвеич крякнул. Посмотрел на дверь. Понизил голос.

— Бухгалтерия, Палваслич… ну ты ж сам знаешь. Зинаида Фёдоровна — баба честная, но запуганная. Она ж при тебе — ну, прости — при тебе три года приписки делала. Не потому что хотела — потому что ты заставлял. Нет, не так — не заставлял, а… ну, план же. Спускают план, ты его подписываешь, а реально — нет столько зерна. И нет столько молока. И нет столько мяса. А отчитываться надо. Вот Зинаида и рисует. А куда ей деваться?

Вот тебе и «крепкий середняк на бумаге». Приписки. Классика советской экономики — рисуем красивые цифры, получаем благодарности и переходящие знамёна, а в реальности — дыра. И бухгалтер, который это делает не потому что вор, а потому что система не оставляет выбора.

Записываем. Зинаида Фёдоровна — бухгалтер, честная, запуганная, три года приписок. Потенциальный союзник — если снять страх и дать нормальные условия. Потенциальная проблема — если приписки вскроются до того, как я успею их исправить.

На третий день разрешили вставать. Точнее — Герасимов разрешил «осторожно, с поддержкой, до туалета и обратно». Туалет заслуживает отдельного абзаца.

Туалет районной больницы Красногвардейского района Курской области в ноябре 1978 года — это опыт, к которому жизнь в 2024-м не готовит. Вообще никак. Длинный коридор, кафельный пол (плитка — зелёная, 60-х годов, половина — с трещинами), дверь — деревянная, без замка (верёвочная петля вместо щеколды), внутри — чугунный унитаз с высоким бачком, от которого свисала цепочка с деревянной ручкой. Вода — холодная. Мыло — хозяйственное, кусок на верёвке. Бумага — ну, вы поняли. Газета. Нарезанная квадратиками. «Правда» или «Заря» — зависело от дня. Рука Клавы, видимо — она же и нарезала.

Я стоял перед этим чугунным артефактом, держась за стену (ноги ещё не слушались как следует), и думал: «А ведь через сорок шесть лет люди будут ставить в туалет унитазы с подогревом сиденья, биде и музыкой. С музыкой, Карл. А здесь — газета на верёвочке.»

Но — работает. Функцию выполняет. Как и всё в этой стране — не красиво, не удобно, но работает. Пока работает.

По дороге обратно я прошёл мимо сестринского поста. Клава сидела за столом, пила чай из стакана с подстаканником и разговаривала с другой медсестрой — худой, молодой, с комсомольским значком на халате. Увидев меня — подскочила.

— Павел Васильевич! Вам нельзя одному! Доктор же сказал — с поддержкой!

— Я дошёл, — сказал я. — Значит, можно.

Клава покачала головой, но — улыбнулась. И я поймал взгляд молодой медсестры: не страх, не почтение — любопытство. «Это тот самый председатель, который на банкете рухнул?» — читалось в её глазах. Деревня — она и в районной больнице деревня. Все всё знают. Все за всеми наблюдают. И каждый твой шаг — информация, которая расходится кругами, как от камня в пруду.