Дон (СИ) - Градов Константин

Письмо я нашёл вечером, у себя на нарах.

Тонкий конверт, на углу — слипшийся клапан, не запечатанный, как всегда. Танин почерк — крупный, ровный, с лёгким наклоном. Конверт был дотащен сюда, в Кашин, через две пересылки и одну переадресацию, и на углу стояло три почтовых штампа поверх друг друга. Это уже было привычно. Письма Тани почти всегда приходили с опозданием на две недели — три, и я узнавал по ним только то, что было до того.

Внутри был один лист, исписанный с двух сторон. Я сел на нары, повернулся к фонарю и прочёл.

Таня писала, что в селе сошёл последний снег и что дорога просохла к концу апреля, раньше обычного. Что отец велел передать, что машинно-тракторная станция запустила трактор и что отец ходил два раза смотреть. Что на огороде они с матерью посадили лук и две гряды свёклы. Что мать сама не копала, только сидела рядом на тёплом, но сидела долго и не уставала так, как зимой, и доктор был в марте и сказал — к маю окрепнет, если без новых обострений. Что в школе осталось доучиться три недели и что после школы Таня пойдёт к бабам в поле, потому что мужиков нет. Что в село вернулся один — Громов из соседнего двора, без ноги, с фронта, и теперь работает в кузне у отца помощником. Что отец Громова рад. Что мать передаёт мне поклон. Что отец — тоже.

Подписалась, как всегда: «Целую. Твоя сестра. Таня.»

Я перечитал про мать дважды.

«К маю окрепнет, если без новых обострений» — это было не «здорова». Это было третье «качнулось к лучшему» за зиму, и я помнил, как качается этот маятник, и что было после прошлых двух раз. Зимой я научился не верить таким строчкам и не строить на них. Но не верить — не значит вычеркнуть. Сегодня было «окрепнет, если». Сегодня — это было сегодня, и я взял это как есть. Я знал цену этой формуле в письмах Тани: «если» у неё значило, что доктор так и сказал, и что Таня не прибавила ни слова. Если бы она сама верила в «окрепнет», она бы написала просто «окрепнет». Она написала «окрепнет, если», и это было её честное письмо, без украшения.

Я сложил лист и сунул в нагрудный, к кисету Павлюченко на одну несвёрнутую закрутку и к тетрадке Резникова. Кисет лежал у меня в нагрудном с осени, и махорки в нём оставалось на одну сворачивание, и я её не сворачивал — берёг. Тетрадка Резникова лежала рядом — три листа, исписанные тем мелким почерком, который Саша держал до самого декабря. Перечитывал я её редко.

Потом я взял половину листа из старой тетрадки, химический карандаш и написал ответ.

Коротко. Что у меня всё в порядке. Что в тылу, отдыхаем, работа не тяжёлая. Что за мать рад, пусть к маю окрепнет, как сказал доктор. Что отцу — поклон. Что Громову — поклон, тяжело ему, но в кузне у отца помощник нужен; пусть отец его не торопит. Что Тане — беречь себя в поле, в нынешний год пыли будет много, шить себе платок на лицо, как зимой шили на печи перед сменой.

Подписал, как подписываюсь всегда: «Лёша. (А. Соколов.)»

Сложил, надписал. Конверт оставил незапечатанным, как и она. Положил рядом, на тумбочку, отправить с утренней почтой. Лёг.

Землянка к ночи стыла даже в мае. Не как зимой, без боли в пальцах, но потолок над нарами был холодный, и тянуло снизу, от пола. Я натянул шинель до плеч и лежал, глядя в темноту над собой. Где-то снаружи прошёл часовой, шаги были твёрдые, по сухому. У дальнего края аэродрома тихо стучал где-то мотор — техники Прокопенко гоняли что-то на земле. Стучал, без срыва. По соседней землянке прошёл смех, негромкий, потом стих.

В субботу придут четверо. Это было всё, что я знал про конец недели.

Я не уснул быстро. Я лежал, смотрел в темноту и считал в уме, как ляжет эскадрилья после четырёх новых. Один пойдёт ведомым к Гладкову — кто-нибудь из тех, кто, по словам Кожуховского, при Ил-2 учебном. Один — к Морозову третьим в звено, потому что у Тихонова сейчас полная пара, но я хотел, чтобы рядом с Тихоновым в воздухе всегда был кто-то третий, кого можно бросить в любую сторону. Один — Шестакову. Один — ко мне, четвёртым в третью пару, на разводку.

Я считал не первый раз. Я считал так каждую ночь с тех пор, как Кожуховский сказал «к субботе». Список людей складывался у меня в голове без имён — четыре пустые ячейки, я расставлял по ним функции, потом снимал, потом ставил иначе. Имена не лежали. Без имён это было упражнение.

В субботу должны прийти имена. До субботы оставалось два дня. За эти два дня Прокопенко должен был довести вторую машину Гладкова, проверить редуктор у Захарова, и подготовить четыре летающих места под молодых — без специальной техники, просто проверить, что все четыре машины в строю.

Я повернулся на бок. Через щель в пологе тянул сырой майский ветер. У стоянки моторов кто-то из ночной бригады запускал по очереди — три коротких включения, перерыв, ещё одно. Это была обычная ночная проверка свечей перед утром. Под этот неровный звук я и заснул, не считая дальше.

Глава 2

«Пополнение»

Восьмого мая Трофимов вернулся из дивизии к ужину, и я зашёл к нему в штабную сразу после.

Кошкина в этой комнате теперь не было полтора месяца, и привычка стучаться перед входом у меня так и не вернулась к тому, что было до зимы. Я стучался по-прежнему, как стучался при Кошкине, без расчёта на отклик. Трофимов с порога обернулся, не привстав со стула, и провёл рукой по столу, отодвигая от себя папку.

— Заходи, Алексей Петрович.

— Андрей Николаевич.

Он сидел в шинели нараспашку, и было видно, что только что вернулся: фуражка лежала рядом на столе. Лицо его за зиму обтянулось и не отошло до конца к маю. Я его таким видел уже месяц с лишним, и привык. Он повторно прокашлялся, не вытирая рта, и кивнул мне на стул.

— Завтра четверо к тебе. Кожуховский тебе уже сказал?

— Сказал в среду, у штабной.

— Сводный — семь. Третьей эскадрилье — два. Второй — один. Тебе четыре, — он толкнул мне через стол желтоватый лист, сложенный пополам. — Здесь фамилии. Запомни до утра. На построении не путаться.

Я взял лист, развернул. Список был отпечатан слабым шрифтом, через копирку, и был не на полку, а на сводную партию. По шапке — «Командиру 147 ШАП. Список прибывающего лётного состава, выпуск март–апрель 1942, 12-я ВАШП». По столбикам шли фамилии, имена, отчества, год рождения, место рождения, образование, особые отметки.

Свою четвёрку я уже видел в первый раз. Прочитал по строчке.

Шумилов Виктор Аркадьевич, 1923 г.р., г. Москва, два курса мехмата МГУ, ополчение июль 41 (отчислен по ранению), 12-я ВАШП.

Кулагин Григорий Иванович, 1922 г.р., г. Каменск-Шахтинский Ростовской обл., средняя школа + аэроклуб, 12-я ВАШП.

Воробьёв Андрей Петрович, 1923 г.р., г. Иваново, фабзавуч ткацкого комбината «Красная Талка», аэроклуб, 12-я ВАШП.

Бабенко Николай Иванович, 1922 г.р., ст. Усть-Лабинская Краснодарского края, школа + сельскохозяйственный техникум, 12-я ВАШП.

— Двадцать второй год — двое, двадцать третий — двое, — сказал я, складывая лист.

— Девятнадцать и двадцать, — отозвался Трофимов так же.

— Понял, — я свернул лист обратно.

— Самолётным курсом, выпуск март-апрель. Боевых вылетов ноль. Это ты знаешь.

— Знаю это по списку из штаба.

— Учить — твоя забота, не моя. Я в это не лезу. Бурцеву скажу, что молодые твои, политработу к ним — Кравцов. Кравцов знает.

— Хорошо, Андрей Николаевич.

Трофимов посмотрел на меня и помолчал. У него была эта манера: задержать взгляд и помолчать, не пытаясь дать понять, что именно молчит. Я её знал с лета сорок первого и умел в неё не лезть. Он сам выходил из этой паузы тогда, когда выходил.

— Машины, — наконец проговорил он. — Машины — в июне. В первой декаде. Сейчас в Куйбышеве кончают первый выпуск, серия идёт к нам не первым эшелоном, но в десятку — войдём. Это пока для тебя, не для полка.

— Двухместные значит?

— Двухместные, — он сказал это так, словно слово было новое и не лежало в его рту удобно. — Со стрелком в задней кабине.