Ювелиръ. 1811. Семья (СИ) - Гросов Виктор

Толстой обнаружился у самой двери.

Мокрый подол шинели, сбившиеся волосы и заляпанные сапоги — он изрядно устал, но явно был доволен прожитым днем. Заметив меня, он направился навстречу.

— Доехали все-таки, Григорий Пантелеевич. Я уж опасался, что мартовская распутица тебя не выпустит из Москвы.

— Вы, я смотрю, тоже чистотой не блещете.

— Чистота здесь вредит, — отрезал он, фыркая и дружески приобнимая. — Мужики должны видеть, что барин пришел работать.

Бенкендорф держался особняком у окна. Давно его не видел.

Он не спешил с приветствиями, изучая обстановку: слуг, окна, дверные проемы и даже Фигнера у прохода. Только закончив этот беглый осмотр, он обратился ко мне:

— ГригорийПантелеевич.

— Александр Христофорович.

Он приблизился, поигрывая перчатками. Грязи на нем было поменьше, зато во взгляде читалась сосредоточенность.

— Нижнюю дорогу необходимо перекрывать, — твердо произнес он. — Причем не у ворот, а у кустарника. Оттуда «дорожный полигон» как на ладони.

Юсупов отреагировал:

— Завтра же с утра выставлю охрану.

На лавке у стены я заметил Сергея Муравьева-Апостола. Несмотря на наше прошлое знакомство, я невольно задержал на нем взгляд. Он был неприлично молод для той ноши, которую со временем взвалит на него история. Сейчас передо мной сидел промокший юноша с грязными манжетами.

— Сергей Иванович.

— Григорий Пантелеевич, — он поднялся, коротко кивнув.

Его голос звучал серьезно, возмужал юноша. Заметив грязь на руках, он нахмурился.

Юсупов представил мне офицера, державшегося чуть поодаль. По следам мела на перчатках и грязным сапогам было ясно, что этот человек не боится замарать руки, да и ноги.

— Александр Николаевич Муравьев. Помогал с рельефом. Без его участия наша карта выглядела бы куда более приглаженной.

Муравьев поклонился.

— Наслышан о вас, Григорий Пантелеевич.

Это родственник Сергея, насколько я помню. Будущий декабрист.

— А я уже оценил вашу работу.

— Ее придется править, — отозвался он. — Весна вскроет такие нюансы, о которых мы сейчас и не догадываемся.

Последним представили Раевского.

Он стоял у лавки, пока слуга чистил его обувь. Сбросив верхнюю одежду, он остался в забрызганных панталонах; его лицо горело от холода, а глаза светились интересом. Понимая свой статус младшего, он держался подчеркнуто прямо.

— Владимир Раевский, — представил его Толстой. — Был сегодня с нами. Больше наблюдал, зато под ногами не путался.

Юноша вспыхнул.

— Без приказа лезть в дело не решался, граф.

— И правильно, — одобрил Толстой.

Раевский повернулся ко мне.

— Григорий Пантелеевич.

— Рад знакомству. Что в записях? — спросил я, заметив его блокнот.

Он на секунду смутился:

— Фиксировал слова людей после проходов, особенно где застряли, а где возница бранился и где дворовые сбежались глазеть вопреки запрету.

Я окинул их взглядом, уже не пытаясь разделять на чины и имена. Промокшая ткань, грязные руки. Да, Толстой привел людей дела. Отряд, я бы сказал — команда.

Юсупов стоял рядом, ожидая вердикта. В ювелирном деле это называется «черновой монтаж», это когда металл отожжен, камни подобраны, форма намечена, но одно неловкое движение резцом и все превратится в лом.

Я только собрался расспросить Юсупова о том где он Раевского откопал, как послышался сигнал, то ли свисток, то ли рожок. А затем донесся неестественный скрежет металла о дерево. В прихожей разом остановилось движение, перестала плескаться вода, и смолкли голоса.

Толстой первым бросился к выходу, подхватив шинель. Остальные направились за ним.

Я сжал набалдашник трости. У плеча возник Фигнер.

— На улице склизко. Ступайте за мной.

С первым же толчком двери тепло прихожей улетучилось. Обманчиво мягкий мартовский вечер лез под воротник. На крыльце хрустела под ногами мокрая крупа, скрывавшая коварные ледяные проплешины. Фигнер скользил рядом, на полшага опережая мою трость и безошибочно выбирая самые надежные участки настила. Он безмолвно указывал путь.

Размашистым шагом Толстой направлялся к дальнему двору. Его шинель быстро темнела от влаги, а тяжелые сапоги впечатывались в почву. Бенкендорф же, напротив, медлил у крыльца, распоряжаясь судьбой двух юсуповских охранников.

— Кустарник закрыть. Дворню не пускать. Всех праздных — к сараям.

Люди сорвались с места. Один, было, замешкался, зачарованно глядя в сторону, откуда донесся крик, но Бенкендорф припечатал его коротким:

— К сараю. Немедля.

Этого хватило. Шагавший рядом Юсупов заметно помрачнел. Не зная точно, что произошло на треке, а звук был оттуда, он уже предчувствовал беду.

Миновав хозяйственный корпус, мы вышли к размеченной полосе. Испытательный трек, обустроенный за сараями, представлял собой вычищенный кусок земли, утыканный вехами. Здесь все было всерьез: прямые участки, крутые виражи, настилы и короткие подъемы заканчивались полосой густой грязи, которую нарочно оставили нетронутой. Я это все запомнил еще с прошлого раза. В сухой солнечный день даже безнадежный агрегат кажется надежным, но мартовская жижа быстро расставляет все на свои места.

Из четырех опытных образцов-собратьев «Авроры», только три остановились на дистанции. Четвертая машина беспомощно завалилась на повороте.

Там и кипела основная суматоха.

Машину повело юзом. Передок впечатался в стойку настила, вздыбив доски острыми зубьями; массивная плашка зажала грузовой ящик. Из-под настила, вытесненная весом металла, сочилась черная вода. Водитель, прижатый плечом к боковой стойке, сидел в кабине как-то неестественно, боком. Голову он держал прямо, значит, жив, но малейшее движение рамы грозило превратить его в калеку.

Двое мастеровых тянули ящик на себя, какой-то парень из трековой команды полез под передок, где доски еще хоть как-то удерживали остов. В воздухе стоял гвалт, кто-то сзади требовал тащить машину назад. Слишком много суеты при полном отсутствии толка.

— Прекратить! — Голос Толстого лег поверх шума так, что люди невольно обернулись.

Он указал на ретивых помощников у ящика.

— Руки убрать. Стоять здесь. Без приказа — не шевелиться.

Один из тверских попытался возразить, дескать ящик давит на ногу, но Толстой его проигнорировал.

Верхом на коне вынырнул Давыдов. Он пересек край трека, отрезая толпу от места аварии, спрыгнул в грязь и оттеснил зазевавшегося дворового, чуть не угодившего в промоину.

— К вехам! Всех лишних — к вехам! Кто без дела шагнет, тот этот экипаж на собственном горбу в Москву потащит.

Он явно не шутил, поэтому толпа отхлынула.

Я подошел. Фигнер стоял у самого края, готовый подхватить меня в случае малейшего скольжения. Картина аварии сложилась в принципе. Это как работа с дефектной оправой, когда камень перекошен, лапка согнута, и любой дилетант так и норовит поддеть там, где ярче блестит. А ведь опытный мастер знает, что сперва нужно снять напряжение с противоположной стороны.

— Ящик не трогать, — скомандовал я. — Сначала подпорку под раму. Выбрать землю от колеса и только потом приниматься за груз.

Толстой вопросительно глянул на старшего мастера из Твери. Тот кивнул:

— Понял, — он повернулся к своим помощникам. — Несите брус и клинья.

Сергей Муравьев-Апостол уже опустился на колено у края настила. Не пытаясь залезть под саму махину, он внимательно изучал место, где вода уходила под доски.

— Если подпереть здесь, — его рука указала точку опоры, — машина перестанет заваливаться. Назад тянуть нельзя, перекосит еще сильнее.

Старший мастер окинул юношу сомневающимся взглядом, больно уж молод, да еще и барин. Сергей продолжал указывать на просевшую доску. Мастер присел рядом, пощупал край и выругался:

— Твоя правда. Подпорку сюда. И клин готовьте, короткий.

Сергей отступил. А он хорошо, все по делу, без лишнего умничанья. И судя по всему весь Отряд неплохо так изучил как машины, так и их возможности — вон как споро решают проблему.