Парторг 6 (СИ) - Шерр Михаил

Загадочно-тёмный, с бронированными вагонами поезд медленно уходил из Сталинграда, словно с усилием выбираясь из плена окружающих его каменно-железных безмолвных развалин. Колёса глухо постукивали на стыках рельсов, и этот монотонный звук был единственным, что нарушало морозную тишину вечереющего города. От Мамаева кургана до Разгуляевки повсюду открывалась печальная картина: одиноко возвышавшиеся на пустом пространстве заводские трубы, сиротливо прижимавшиеся к ним запорошённые снегом, почти полностью разрушенные корпуса заводских цехов, коробки обгоревших и полуразрушенных кирпичных зданий, бесформенные груды щебня. Многие трубы были пробиты снарядами насквозь, некоторые накренились под немыслимыми углами, но упорно не желали падать, словно отказываясь признать своё поражение. Здесь до войны не было крупных промышленных предприятий, но десятки и сотни мелких и средних создавали почти сплошную промышленную зону, которая теперь превратилась в безжизненную пустошь.

Разбитой техники, ни советской, ни вражеской, вдоль железной дороги уже не было видно. Железнодорожное сообщение начали восстанавливать ещё когда в городе шли последние бои, и расчистка железнодорожных путей стала одной из первых и самых неотложных задач восстановления Сталинграда. Рабочие трудились иногда даже под обстрелом, рискуя жизнью ради того, чтобы по этим рельсам пошли эшелоны с боеприпасами, продовольствием и подкреплением. Но основательно наша восстановительная длань сюда ещё не дотянулась, и здесь царило почти полное людское безмолвие. Лишь изредка вдалеке можно было различить одинокую фигуру путевого обходчика с фонарём или услышать лай сторожевой собаки у чего-нибудь уцелевшего. Сквозь оголённое пространство белела уже почти закованная льдами Волга, и хорошо просматривался её левый заснеженный берег, на котором по-прежнему дымились трубы временных землянок и бараков.

От Разгуляевки до станции Гумрак прижелезнодорожный пейзаж резко изменялся, становясь похожим на какой-то невообразимый хаос: вдоль железной дороги, местами насколько хватало глаз, виднелись уже изрядно запорошённые снегом скопления повреждённой и искорёженной немецкой боевой техники. Стояло множество некогда грозных танков и самоходных орудий почему-то часто с задранными к небу стволами, навеки замерших в своём последнем бою. Нагромождённые друг на друга бронетранспортёры, легковые машины и грузовики образовывали причудливые пирамиды, словно какая-то гигантская рука небрежно смела их в кучу. Повсюду виднелись развороченные пушки с погнутыми лафетами, а кое-где торчали обугленные скелеты самолётов с переломанными крыльями. На некоторых машинах ещё сохранились полустёртые кресты и тактические номера, покрытые теперь инеем и ржавчиной.

Иногда это нагромождение остатков боевой техники прерывали прогалины немецких воинских захоронений: выстроенные чёткими рядами, но уже покосившиеся берёзовые кресты, припорошённые снегом и оттого смотревшиеся ещё более сиротливо и безнадёжно. На многих крестах висели покорёженные каски с простреленными донышками, а таблички с именами и датами давно выцвели и стали нечитаемы. Поездные бригады, проезжая здесь, всегда вспоминали слова, прозвучавшие на весь мир в фильме, вышедшем перед войной, о судьбе врагов, пришедших на нашу землю. И всякий раз эти слова наполнялись новым, глубоким смыслом при виде этого молчаливого свидетельства великой победы.

А затем за окнами вагонов начала проплывать довольно однообразная картина: занесённые снегом степные просторы с вкрапленными одинокими группками деревьев и кустарников да расставленные вдоль железнодорожного полотна редкие снегозадержательные щиты. Ветер гнал позёмку через рельсы, и она змеилась по насыпи, закручиваясь в маленькие вихри. Делать снегозадержание как положено сейчас не было ни сил, ни средств, и путейцы справлялись как могли, подручными средствами.

От Сталинграда до Москвы литерный поезд шёл без единой остановки, ни на минуту не замедляя хода, словно стремясь поскорее перенести своих пассажиров в стремительно наступающую новую историческую эпоху, которая началась в конце прошлой зимы с триумфальной советской победы на волжских берегах. Машинист, не отрываясь, следил за путевыми сигналами, понимая всю меру своей ответственности за драгоценный груз.

Стоящий на платформе и смотревший вслед медленно уползающему со станции литерному составу Георгий Хабаров понимал, но не мог до конца поверить в реальность того, что произошло. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не замечал холода, весь во власти нахлынувших мыслей и чувств. Товарищ Сталин не просто побывал в разрушенном городе, носящем его имя, но поставил оценку происходящему здесь. Эта оценка касалась почти года самоотверженного труда всех сталинградцев и его лично. В памяти всплывали отдельные фразы, жесты, внимательный прищур тёмных глаз вождя, когда тот осматривал стройплощадки и слушал доклады. Каждое слово, каждый взгляд теперь обретали особый, почти сакральный смысл.

На моё плечо легла чья-то рука, и, даже не оглядываясь, я знал, кто это. Конечно, Виктор Семёнович Андреев. Только он мог подойти и вот так, и не фамильярно, а по-отцовски сделать это. Его ладонь была тяжёлой и тёплой даже через сукно шинели.

— Ну что, Георгий Васильевич, есть понимание значения сказанных в твой и наш адрес слов товарища Сталина? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от уже почти растворившегося в тумане поезда.

— Есть, Виктор Семёнович, — ответил я, помолчав. — Это не только оценка сделанного, но ещё в большей степени аванс. Огромный аванс, который нам предстоит отработать.

— Я тоже так думаю, — кивнул он, и морщины на его обветренном лице стали глубже. — Мы теперь как сапёры на минном поле, без права на ошибку. Один неверный шаг, и всё, чего достигли, пойдёт прахом.

Память Сергея Михайловича тут же активизировалась, и я сразу же вспомнил первое послевоенное десятилетие советской истории, которое в реальности было, пожалуй, даже более страшным, чем предвоенные десять лет. Победители в самой страшной войне, словно обезумевшие, устроили грызню за будущую власть, зачастую безжалостно уничтожая своих боевых товарищей. Ленинградское дело, дело врачей, борьба с космополитизмом, все эти кампании уносили жизни людей, которые ещё недавно плечом к плечу сражались с общим врагом. Не знаю как, но мне надо это каким-то образом предотвратить. Я хорошо понимал, что это был первый акт трагедии конца двадцатого века: краха Советского Союза. И для этого мне надо было быстрее делать партийную карьеру. К концу войны, то есть через полтора года, мой голос должен уже звучать в городе на семи холмах, которые будут названы через сорок с небольшим лет в энциклопедии «Москва».

Я несколько раз поймал оценивающий взгляд товарища Сталина, который был устремлён на Чуянова. В этом взгляде не было раздумий цезаря, куда направить большой палец: вниз или вверх. И это были не только размышления о том, в какое кресло переместить Алексея Семёновича, но в большей степени когда именно это сделать. Сталин смотрел на него так, как опытный шахматист смотрит на ценную фигуру, прикидывая, на какую клетку её поставить для решающей комбинации.

У меня почему-то возникла уверенность, что Чуянов из Сталинграда поедет в Минск. Вряд ли кто-нибудь мог сейчас сравниться с ним в накопленном опыте и умении руководить восстановлением разрушенных регионов. И не только восстановлением, но и одновременным созданием нового мощного потенциала будущего развития. Белоруссия лежала в руинах, там требовался человек с железной волей и организаторским талантом.

В истории, знакомой Сергею Михайловичу, новое мощное производство цемента союзного значения в Михайловке появилось только после окончания Великой Отечественной войны, так же как и первый специализированный крановый завод. А в нынешней реальности небольшой посёлок городского типа Сталинградской области уже стал промышленным центром областного значения. Его созданные всего за полгода с нуля цементный и кирпичный заводы уже полностью закрыли все потребности Сталинграда, и начались поставки цемента в другие области, в частности на Донбасс, на восстанавливающиеся угольные шахты. Эшелоны с цементом уходили каждую неделю, и это было настоящее чудо организации. И символично, что Михайловка первая в списке, где появятся панельные дома после Сталинграда.