Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - Алмазный Петр

Моя скорая кончина уже стала очевидной для врачей. Состояние ухудшалось все больше и больше, лихорадка усиливалась. К прежним болям добавилась сильная рвота, помутнение сознания. Накануне я причастился Святых Тайн. Сегодня Виллие поставил мне на затылок тридцать пиявок. Еще холодные примочки на голову. Все это позволило мне выслушать доклад Шервуда.

Эта аудиенция отняла последние силы. Все шло к скорбному финалу.

Виллие и Тарасов признавали, что болезнь поразила печень и другие органы, связанные с отделением желчи, отмечали прогрессирующую желтушность кожи, боялись кровоизлияния в мозг, сепсиса. Их диагноз был неопределённым — не то эндемическая крымская болезнь, не то двух с половиной дневная горячка, не то желчная желудочная лихорадка. Их надежда на царскую «крепость натуры» таяла с каждым часом.

В промежутке между провалами, когда я отключался, мне удалось призвать всех в кабинет и строго потребовать:

— Если неизбежное случится сегодня или завтра, ни под каким предлогом не сообщать о моей смерти раньше, чем через неделю. Это не лихорадочный бред, а соображение высшей государственной важности. Поклянитесь!

Елизавета Алексеевна упала в обморок.

Собравшиеся принесли клятву на иконе. Виллие выглядело озадаченно, но так ему не привыкать подписывать фальшивое заключение.

— Князь, — окликнул я Волконского прерывистым голосом. — На столе мое письмо цесаревичу. запечатать и хранить как зеницу ока. Передашь из рук в руки. Там же найдешь описание церемониала погребения бабушки. Он тебе пригодится через неделю.

Зачем Александр захватил с собой этот документ, я так и не понял. Очередное странное свидетельство в копилку доказательств, что он допускал возможность своей смерти.

Так об этом скажут. Но быть может, все проще? Этот документ ему понадобился для Елизаветы Алексеевны — чем не вариант?

Ближе к ночи началась агония. Лихорадка будто отступила, но сознание путалось, а головная боль сводила с ума.

Несмотря на забывчивость и беспамятство от усиливающегося угнетения мозга, я чувствовал присутствие императрицы и временами, когда зрение прояснялось, — распятие на золотом медальоне, висевшем над диваном. Это распятие всегда и везде сопровождало государя, он его хранил как святыню.

— В своей невозвратной потере единственно утешаюсь тем, что тебя не переживу. Мы скоро встретимся на небесах, — словно сквозь вату донесся голос Елизаветы Алексеевны.

Не знаю, какой ответ она ждала, но я вдруг вспомнил, что забыл написать Николаю еще одну вещь. Сейчас она мне казалась такой важной, что мне неимоверным усилием удалось прошептать:

— Уберите… с флота… Стройникова…

Дальше провал…

Меня разбудил стук в дверь и собачий лай.

«Снова жив», — порадовался я, уже привыкнув к воскрешению.

В том, что оказался в теле Павла, не сомневался. Даже не стал искать глазами зеркало или щупать себя. Боли не было, сознание не мутилось, и этим все сказано.

Все предначертано!

В дверь продолжали стучать. Около нее бесновался небольшой пес непонятной породы.

Я напрягся.

Взгляд сфокусировался на дверной ручке.

— Wozu der Lärm? (Зачем шум?) — невольно процитировал я еще не написанную фразу Гете из «Фауста». Почему-то мне казалось правильным говорить по-немецки, а это была одна из немногих подходящих ситуации фраз, которые я знал.

— Пожар! — глухо отвечали мне из-за дверей по-русски, прекратив барабанить.

Пес тут же замолк и, оглянувшись на меня, присел на задние лапы в ожидании дальнейших указаний.

С ним разберусь позже, а пока…

Я быстро, как-то воровато огляделся, совсем не смущенный отсутствием доступа к файлам павловской памяти, и удивленно присвистнул. Совсем иначе представлял себе спальню Павла и его ночной наряд.

Большая прямоугольная комната, отделанная светлым деревом и украшенная картинами на морские сюжеты, освещалась несколькими подсвечниками, стоявшими на столиками вместе с иконами, и была сравнительно скромно меблирована.

Ждал большой постели под балдахином, с тяжелыми занавесями и пышной периной, а оказался на узкой раскладной походной кровати, довольно низкой и с непривычно высокими изножьем и изголовьем. Так вот от кого у Романовых пошла эта привычка, так меня измучившая! Не знал.

У изголовья и вдоль стены стояла большая ширма. За ней прятались ночное судно, обитое малиновым штофом и золотым галуном, и стальная подножная скамеечка.

Еще в комнате был камин. Дрова в нем прогорели, угли подернуло серой золой, и света они почти не давали. Лишь очерчивали черный зев топочной камеры неверными красно-золотыми вспышками.

Почему-то мне еще казалось, что Павел должен ночевать в ночной рубашке и колпаке. Ничего подобного! Император спал в кальсонах и в белом полотняном камзоле с длинными рукавами.

Еще порадовало, что он в свои неполные 47 лет оказался крепок телом и силен, хотя сутулился. Согнула его, уверен, страстная нелюбовь родной матери.

Окончательно меня добили домашние тапочки, стоящие у кровати.

Тапочки!

Я вскочил, ловко сунув в них ноги, и завертел головой в поисках какого-нибудь оружия. Когда посреди ночи — а за окном хоть выколи глаз — тебе стучат в дверь и орут «пожар!», разное приходит в голову. С учетом обстоятельствах, можно допустить и сознательный обман, чтобы выманить царя из комнаты и…

Так! Хватит параноить! Вот тебе шпага, а заодно трость и офицерский шарф. Висят себе преспокойно на стене над кроватью.

Я выдернул шпагу из ножен и двинулся к дверям. На ум сразу пришла булгаковская Гелла: «Разве вы без шпаги пришли?»

Взгляд упорно притягивала дверная ручка. Роскошная, янтарная, она была подозрительно знакома. Где я ее видел?

Вспомнил, когда ладонь легла на нее. Точно такую же ручку я увидел в Воронцовском дворце в Одессе, пред тем как распахнулись отделанные под ляпис-лазурь двери, ведущие в зал. Туда, где я произнес слова извинения перед Россией и отречения. Как она туда попала?

«Не о том думаешь!» — разозлился на себя и решительно распахнул дверь, изготовив шпагу к бою.

Поторопился.

За первой дверью был большой тамбурный проход. Помимо большой двери прямо по курсу, в простенках справа и слева виднелись маленькие потайные дверцы. Куда они вели, решил выяснить позже, а пока просто громко спросил:

— Кто стучал?

— Это я, государь, плац-адъютант Василий Аргамаков! Вы же сами велели будить вас ночью, если в городе случится пожар.

— И что? — спросил я, чувствуя, как сердце пропустило удар.

Ведь это же та самая сволочь, кто пропустит заговорщиков в замок через разводной мост и ударит меня пистолетом в висок. А потом будет еще прикрываться именем Александра, уверяя всех подряд, что сам цесаревич ему порекомендовал присоединиться к комплоту графа Палена.

— Докладываю! Горит склад купчихи Оловянниковой в слободе галерной гавани!

— Пойди прочь!

— Слушаюсь!

— Гав! — попрощался с ночным визитером пес и с сознанием выполненного долга потрусил к кровати, на которую запрыгнул совершенно по-хозяйски.

«Пойди прочь» я выговорил с превеликим трудом, потому что рот перекосился, губы задрожали, а зубы желали непременно сцепиться намертво. Свободная рука рванула к груди, чтобы разорвать камзол, и потребовалось усилие, чтобы с ней совладать. Реакция чужого тела или остатков чужого сознания, но до меня будто издалека донесся сдавленный вопль «так и знал, что он предатель!»

Память Павла распахнулась, голову заполнило разное, но прежде всего страх, что разделю сознание с настоящим Павлом, хотя подобного раньше не случалось.

Я покачнулся. Оперся рукой со сжатой шпагой на потайную дверь справа.

Она распахнулась, и я обнаружил за ней небольшую нишу, где пристроился пяток других шпаг. Память Павла подсказала, что это оружие арестованных офицеров.

Как же все запущено!

Я не о шпагах, собранных в пучок, словно молодые морковки на прилавке зеленщика. Я — о самом императоре. Ведь это же классический случай раздвоения личности, Джекил и Хайд, белое и черное. Трудно сказать, был ли он сумасшедшим — все же я не психиатр, — но, однако же, психопатом был точно. Подверженным вспышкам неконтролируемого гнева, после которого обязательно раскаивался и часто отменял свои репрессивные решения.