Русский век (СИ) - Старый Денис

Но это все было вчера. Сегодня же работа с общественностью. И, как всегда было, самым активным и протестным явлением были и будут студенты. Как какие передряги и революции, то сразу нужно закрывать университеты, иначе горе. Вот я и работал с ученой и студенческой общественностью.

— Университет получит лично от меня сто тысяч рублей на этот год. Поправите здания, закупите книги, назначите стипендии и зарплаты преподавателям, — проводил я собрание с преподавателями и лучшими студентами Кёнигсбергского университета. — Хотелось бы на этом добром настрое и закончить свою речь. Но нет, господа. Кто как не вы, люди учёные, должны понимать, что любое действие встречает противодействие. А ещё вы должны быть знакомы с законами физики Михаила Васильевича Ломоносова о сохранении энергии. Так что если кто-то нынче покинет в знак протеста стены университета или станет будоражить умы студентов протестными движениями — более в своей жизни не рассчитывайте на то, что будете приобщены к достижениям русской науки.

А ведь как приятно, чёрт возьми, когда можно пугать тем, что учёный будет отлучён от достижений русской научной школы. Уже прогремели на всю европейскую ученую общественность новые законы механики, оптики, химии, готовится периодическая таблица химических элементов.

Много, еще очень много, не открыто химических элементов. Но таблица есть, как есть и валентность и все то, что я помнил из таблицы. У меня была хорошая учительница химии. Да и приходилось даже иногда заменять и химию. Разное время было. Может много я и не знаю. Но вот таблицу почти полностью могу воспроизвести. И не делал этого сразу только потому, что нужно было выяснить, какие элементы уже известны, а на открытие которых нужно было подвести людей.

И… вот сказал бы я это в будущем, то рассмеялись бы. Россия начала зарабатывать деньги чистым алюминием. Ну или не чистым, а с добавлением четырех процентов меди для стабильности металла. Вышли уже две коллекции столовых приборов из алюминия. И пока стоимость этого металла, не говоря уже о высокохудожественных изделиях из него, составляет семьсот пятьдесят рублей за килограмм! Ебипетская сила! Семьсот пятьдесят рублей! И продаем все это прежде всего заграницей. Такая вот финансово-алюминиевая пирамида получается. Так что наука может приносить сверхприбыли.

Я не стану об этом говорить студентам. Но все знают, что в России профессуре платят больше, чем где бы то ни было. У меня есть один внедрённый в университетское сообщество человек. Судя по его докладу, кёнигсбергские учёные тщательным образом отслеживают всё то, что сейчас создаётся и публикуется в журналах Российской империи.

А ещё пока никаких предпосылок к тому, чтобы студенчество стало бурлящим котлом и социальной базой для протестных движений, не было.

А я говорил, и то и дело взгляд мой устремлялся к Иммануилу Канту. Не скажу, что в прошлой жизни я зачитывался его произведениями. Но то, что это был несомненно великий человек, я осознал не через интернет, а посредством чтения его трудов. Не все понял, не все принял, но читал.

И теперь, смею надеяться, все те финансовые проблемы, что у этого человека имеются, я по большей части решил. Нет, я не засыпал его деньгами. Я лишь приказал создать такие условия для этого учёного, чтобы он не прекращал свою научную деятельность, чтобы ради выживания и пропитания уходить на работу гувернёром, учителем детей богатых родителей. Пусть творит и создаёт свои шедевры под русским флагом и не теряет как минимум восемь лет своей жизни, как это было в иной реальности.

Собрание в Кёнигсбергском университете не предполагало очередного приёма, попойки. Хотя на столах в банкетном зале было немало еды — в «русском стоячем стиле». Вот так был обозван в этом времени шведский стол и одновременно фуршет. «Стоячий русский стиль» не очень благовидно звучит, но, по сути, верно.

И максимум, что сегодня выпьют студенты, по крайней мере, на этом собрании — сладкую газированную русскую воду. Ведь никто им потом не запрещает отправиться на продолжение банкета, заполняя обеденные залы получающие в последнее время сверхприбыль городских трактиров.

Кстати, нужно будет направить в Кёнигсберг или Рыжую Марту, или того, кого она выберет, но чтобы обязательно здесь был русский ресторан.

Произнеся речь, вдоволь насмотревшись на Иммануила Канта и других учёных и студентов, пообещав им уже в следующем году стажировку в русской Академии наук, я направился в замок.

При штурме пришлось всё-таки немного здесь повоевать, и часть разрушенной стены я уже дал распоряжение восстановить. Причём нет, не из камня. В современном военном строительстве мы по большей части начинаем переходить на бетон.

Сперва получилось сделать его из золы а потом, когда вышло добиться необходимых температур в печах, стали изготавливать полноценный цемент, и на его основе бетон в промышленных масштабах и без особых трудностей.

И это тоже было достоянием России. А еще мы раньше Англии выходили на процесс пудлингования. Сложно, со скрипом, но начинали использовать каменный уголь. И Луганский завод — первый, который перешёл на полное использование только лишь каменного угля.

В иной реальности такой переход в Англии позволил ей за достаточно короткое время выйти на высокую производительность железа и чугуна. В этой реальности Россия всё ещё сохраняет первое место по этому показателю, и уступать его англичанам я никак не намерен.

— Есть какие-нибудь новости от Фридриха? — с этими словами я врывался на военное совещание.

Да, немного задержался в университете. Но всем присутствующим было поручено начинать без меня.

— Иван, рад тебя видеть, — сказал я, подошёл к Подобайлову и по-братски обнял его. — Не случилось ранее встретиться.

За последнее время мы ещё больше сблизились с Иваном Тарасовичем. И не на фоне того, что оба были или являемся любовниками Елизаветы Петровны. Иван рос над собой. Он закончил, причём блестяще, курсы высшего командования при созданном два года назад Генеральном штабе армии Российской империи. Даже Фермор, этот заучка и правильный, как казалось, во всем, и тот хуже учился.

Кроме того, Иван простоту не растерял свою самобытность и в общении, которую я так ценю в нём.

— Судя по всему, король Фридрих приказал оставить войскам Восточную Пруссию и полностью сосредоточился на Вене, — докладывал генерал-лейтенант Миргородский. — Нами займутся позже.

После того, как корпус Подобайлова остановился в пятидесяти верстах южнее Кёнигсберга, все русские силы в Восточной Пруссии объединились.

Более того, уже относительно не спеша началось выдвижение ещё двух дивизий в направлении Берлина. И нет, мы пока не собирались брать столицу Бранденбургского правящего дома, но указывали Фридриху, что это может случиться, если он начнёт артачиться и вдруг подумает, что нужно Восточную Пруссию у нас забирать.

На данный момент Россия уже имела на территории Восточной Пруссии более пятидесяти тысяч солдат и офицеров. Это — с тем интернациональным корпусом, что высадился в Кёнигсберге.

— За Вену произошло уже одно сражение. Наши потери составили почти сто человек. Батальон стрелков поручика Решетникова отстоял австрийский правый фланг и не дал прорвать его неприятелю, — докладывал Смитов.

— А скажут, что сами отбились, — словно старый ворчливый дед, сказал я.

— Не посмеют! — решительно заявил Смитов.

Он говорил так, словно сообщал благую весть о пришествии Христа. Был радостен и скрывал глупую улыбку. И что-то мне подсказывало, что радуется он, скорее, не тому, что обстоятельства складываются в нашу пользу. Всё-таки у него с этой дамочкой сложилось. Нет, постельных баталий не случилось, как мне докладывали. Однако скоро Смитов обратится ко мне, чтобы я выступил в качестве свата.

Наверное, это не совсем правильно, что я устраиваю чуть ли не тотальную слежку за всеми людьми из своего окружения. Но чем дышат те офицеры, на которых я делаю ставку, я знать обязан. И такой фактор, как влюблённость, может даже навредить общему делу.