Севастополь 1941 (СИ) - Миров Евгений

— Поставить людей от люка до кранца через три шага, — я вдавливаю забинтованный палец в последнюю точку. — Патрон идёт из рук в руки. Никто не бегает.

Пантелеев дослушивает до конца и не отвечает. Достаёт из кранца учебный патрон и без предупреждения кладёт мне его в перевязанные ладони — всей тяжестью сразу.

Два с небольшим килограмма садятся на ожог. Гильза холодная и потная от ночи, латунь под бинтом сразу становится скользкой, и я держу её не пальцами, а всей рукой, как держат то, что нельзя уронить. Я не роняю, но воздух сквозь зубы беру.

— И ты предлагаешь его кидать из рук в руки в темноте на качке, — он переворачивает воображаемый патрон в воздухе носом вниз и роняет кулак к палубе.

— Не кидать. Передавать, с касанием. Уронят один из ста.

Кулак останавливается у самого железа, но глухой удар я уже успеваю услышать в голове.

— Он не взорвётся, — я переношу вес учебного патрона на предплечья, разгружая ладони. — У него взрыватель с предохранителем, который снимается при выстреле.

Пантелеев перестаёт трогать что бы то ни было. Руки у него ложатся на колени, и в этой неподвижности сразу слышно, что вопрос будет не про снаряды.

— Откуда ты это знаешь?

Я понимаю, что зашёл слишком далеко, и отдаю ему единственное, что здесь правда:

— Из наставления.

— Краснофлотцы минно-тральной наставлений по артиллерии не читают, — он трогает ногтем клеймо на донце патрона у меня в ладонях, будто проверяет, не подменили ли и патрон тоже.

— Я читал. Потому что мне было интересно.

— С касанием, говоришь, — он берётся за нос учебного патрона и тянет его к себе, пока я ещё держу донце. Ожог под бинтом сразу собирается в одну горячую точку, и вся ладонь становится этой точкой. — А если следующий уже взял, а прежний ещё не отпустил? На третьем человеке они не снаряд подают, а друг у друга его вырывают.

— Значит, отпускать по слову.

— По какому? Тут после первого выстрела своего голоса не слышишь. — Он отпускает нос, и вся тяжесть опять садится мне в ладони. — В темноте человек будет думать, что у него в руках, а не когда отпускать.

Он держит паузу дольше, чем нужно на ответ, потом забирает патрон обратно в кранец и укладывает его на место аккуратнее, чем доставал.

— Ладно. Цепочка, — Пантелеев нажимает на уложенный патрон, проверяя, сел ли он в гнездо. — Я подумаю. Не сегодня. Потому что для цепочки нужны люди, а все свободные сейчас заняты носилками. И потому что новое дело в бою не начинают — его осваивают на учении, а в бою делают то, что уже умеют.

Это настолько верно, что я не нахожу, что ответить. Я сам говорил это молодым штурманам почти теми же словами и злился, когда меня слушали так же вежливо, как слушаю сейчас я.

— Ты, я вижу, человек с мыслями, — Пантелеев стирает подошвой мою черту с мокрого железа, вместе со всеми четырьмя точками. — Мысли — хорошая вещь. Только у мысли есть цена: чтобы её выполнить, надо, чтобы двадцать человек её уже умели. А пока не умеют — мысль вредная.

Я киваю. Кивок он ловит и качает головой на него, как качают на плохую монету.

— Ничего ты не понял, — носок сапога прижимает мокрый след от моей стёртой схемы. — Ты сейчас со мной согласился, а через пять минут опять что-нибудь придумаешь.

— Скорее всего.

— Вот это честно.

С борта кричат:

— Шлюпка отходит! Порожняком к молу!

За время передышки подносчики успели сделать ещё несколько ходок и принесли из погреба девять патронов. Теперь в кранцах девятнадцать — достаточно для следующего рейса без провала в темпе. Цифра отпускает грудь ровно на один вдох: если берег откроется сейчас, заряжающему не придётся ждать подносчика. На втором вдохе я вижу над кромкой кранца верхнюю точку под зубцом и понимаю, что девятнадцать патронов не заставят её молчать первыми.

— Началось по новой, — Пантелеев подбирает ноги и встаёт, придерживаясь за станину. — По местам.

Я занимаю своё место слева от щита.

Уключины уходят в темноту.

Ночь идёт уже четвёртый час, до света час с небольшим, и всё на этом куске воды повторяется одинаково: шлюпка идёт, берег слушает, мы шумим, шлюпка возвращается. Левое колено вдавлено в мокрый настил так давно, что я перестал его чувствовать; зато каждый гребок отзывается в перебинтованных ладонях, словно это я тяну вёсла.

Седьмая уходит порожняком, доходит до мола без единого выстрела с берега, стоит у камня дольше обычного — я насчитываю четыре минуты вместо двух — и идёт обратно.

Ковтун поднимает четыре пальца и показывает ими на мол, потом складывает ладони ковшом и опускает их, как опускают тяжесть.

— Значит, тяжёлых берут.

Уключины идут медленно и с провалом. Ковтун слушает, приоткрыв рот, и загибает пальцы по гребкам: четыре. Потом покачивает ими — или пятью, но слабыми.

Она выходит из тени мола на середину промежутка, и в эту секунду берег даёт.

С верхней точки.

С той самой, под зубцом слева, куда мы клали первые снаряды.

— Он вернулся! — я вскидываю руку на прежний зубец и держу её там, не опуская. — Верхняя точка, где был!

Мошкин уже лежит грудью на маховике, и руки его идут обратно, в другую сторону, и он ничего не говорит, потому что рот у него занят дыханием.

Очередь проходит по шлюпке.

Я успеваю различить, как по низкому чёрному силуэту проходит короткая строчка белых всплесков, наискось, от кормы к носу, — и как силуэт после этого перестаёт быть ровным.

Кто-то встаёт.

Один человек в шлюпке поднимается во весь рост.

Я уже открыл рот. Крикнуть я не могу — за меня кричит Ковтун, а у меня в горле встаёт только воздух, и я слышу собственный сорванный выдох так, будто он чужой.

— Сядь! — орёт Ковтун через борт. — Сядь, дурак!

Он не садится.

Вторая очередь снимает его.

Силуэт качается и уходит за борт — не падает внутрь, а именно за борт, потому что стоял он у самого планширя. Вода в том месте на секунду становится белой.

Внутри у меня в эту секунду ничего не происходит. Ни ужаса, ни жалости, ни мысли — только тело зачем-то поднимается с колена, само, без спроса, и делает полшага к фальшборту, будто отсюда, с тридцати метров, можно дотянуться.

— Человек за бортом! — кричит кто-то с носа.

— Не подавать шлюпку! — Гринько рубит с мостика воздух над бортом. — Никого за борт!

Внизу у борта стучат сапоги, кто-то уже тянет к себе конец, и Гринько с мостика повторяет это же самое одним словом, коротким и злым, и стук прекращается.

Я смотрю на белое пятно на воде, которое уже расходится и перестаёт быть белым.

Я оборачиваюсь к Мошкину, и голос выходит чужим.

— Сколько ещё?

— Сто двадцать оборотов!

Я не говорю «быстрее». Мошкин и так работает всем корпусом, и маховик уже поёт на той ноте, выше которой у него нет.

— Гуляев, — Пантелеев заходит сбоку, переступает между мной и бортом и стоит там, пока я не упрусь в него плечом. — На место. Ты уже полкорпуса за леером.

Железо режет мне под рёбра: я и правда навалился животом на фальшборт и вишу на нём, вцепившись локтями. Бинты на ладонях мокрые не от воды — я всё это время сжимал холодную трубу леера содранным мясом и не чувствовал этого.

Я отдираю руки от железа и опускаюсь обратно на колено.

Мошкин бьёт ладонью по станине.

— Огонь.

Хлопок.

— Огонь.

Хлопок.

— Огонь.

Хлопок.

Три подряд, без пауз, и берег после третьего замолкает.

Дульная волна каждый раз бьёт меня в левую щёку и в ухо, и после третьего я на несколько секунд слышу мир через вату: голоса у борта идут откуда-то из-под палубы, а собственное сердце — громче голосов.

Я жду ещё одной вспышки и не получаю её. Тишина приходит — нужная, заработанная ста двадцатью оборотами маховика и тремя патронами, и опоздавшая ровно настолько, чтобы быть уже никому не нужной. На воде белое пятно успевает расползтись шире человеческих плеч.

Шлюпка доходит до борта.