Севастополь 1941 (СИ) - Миров Евгений

— Хорошо, — Пантелеев кладёт мою руку мне же на колено, ладонью вверх, как кладут на место инструмент. Потом носком сапога подпихивает ко мне пустой кранец, чтобы я не сидел в воде, и не смотрит, сел я на него или нет. — Считай интервалы между его очередями. Все, с начала ночи. Скажешь мне цифры. Может, у него в них есть порядок. Только руками мне не помогай, даже если расчёт встанет.

— Если расчёт встанет, спрашивать не буду.

— Потому и предупреждаю сейчас, Гуляев.

Это работа. Пустая, скорее всего: у пулемётчика вряд ли есть порядок. Но теперь между мной и восьмой шлюпкой лежат интервалы, которые надо вытащить из памяти один за другим, и ожидание перестаёт быть бесформенным.

Я считаю.

Первая очередь — три патрона, по надстройке. Вторая — четыре, по крылу мостика и трубе. Третья — четыре, за кормой по воде, промах на длину корпуса. Пауза перед третьей была длинной, я тогда лежал у носилок и считал вдохи.

Четвёртая — по воде между молом и бортом. Пятая — по той же полосе, попадание в шлюпку. Шестая — по надстройке. Седьмая — короткая, по железу.

Восьмая — длинная, по воде, второе попадание в шлюпку и второй крик.

Девятая — по нам, по щиту, после нашего первого выстрела.

Дальше сложнее, потому что дальше мы стреляем сами и я не всё считаю.

С крыши надстройки капает на щит. Капля — тишина — ещё капля. Она лезет в мой счёт, подменяет одиночный выстрел, и на шестой очереди я теряю место: помню, как пули шли по железу, помню руку у затвора, а что было прежде — наша серия или его, — не могу поставить. Внутри сразу пустеет. Единственную порученную вещь я держал в руках четыре минуты и уронил, и никто этого даже не увидел.

Я сажусь глубже в угол между щитом и станиной, откидываю голову на броню и закрываю глаза, чтобы капля перестала мешать. Тогда я прохожу ночь не по звукам, а по местам. Вот носилки стояли у леера — значит, третья. Вот Ковтун полз за концом — четвёртая. Вот шлюпку развернуло бортом, и крик пришёл после воды — пятая. Места возвращают звуки в правильном порядке. Шестая снова становится шестой, а не дырой между двумя догадками, и я открываю глаза с той дурацкой лёгкостью, с какой находят в кармане то, что уже похоронили.

Я подтягиваюсь на локте к Пантелееву и отбиваю ребром бинта по станине: три коротких, пауза, четыре коротких. Он слушает не глядя, как слушают телеграф.

— От первой до восьмой — по три-четыре патрона. С девятой — по шесть-семь.

— Уверен? — Пантелеев поднимает брови, но голову к берегу не поворачивает. Ему нужна не красивая догадка, а число, ради которого можно держать расчёт у орудия.

— Я слышал длину, — я тяну воздух сквозь зубы коротко, коротко, коротко, а потом длинно, на всю грудь, пока не начинает саднить горло. — Вот первые. А вот девятая. Вдвое. До девятой он искал, а при поиске длинную очередь давать глупо: ствол уводит, патроны в никуда. С девятой искать перестал. Он нас увидел.

— Дальше, — Пантелеев наклоняет голову ровно настолько, чтобы это не сошло за согласие. Он принял цифру, меня ещё нет.

— И ещё, — я веду плечом по броне, разминая застывшую мышцу, и холод проходит через мокрое сукно в самую кость. — Он перестал экономить, потому что решил, что скоро кончит. Работу. Он понял, что мы у мола и никуда не денемся до света. Он понял, что ему осталось час-полтора, а после света придут другие, и его смена кончится. Поэтому он тратит.

Пантелеев долго молчит. Потом сгребает воду с мокрого края щита всей рукавицей и стирает её о штанину, будто вместе с ней можно убрать всё, чего в моём расчёте нельзя проверить.

— Ты сейчас из треска человека собираешь, которого ни разу не видел, — говорит он наконец и на секунду встаёт в рост, забыв, что над щитом торчать нельзя; Ковтун дёргает его за полу вниз. Пантелеев садится обратно, и злости в нём от этого меньше не становится. — Спешит он у тебя, смены ждёт, патроны бережёт. Ещё скажи, какой рукой ленту принимает. А мне потом расчётом рисковать по твоей биографии.

— Не биография. Расход, — я провожу пальцем от нижней точки к верхней и обратно, заставляя Пантелеева смотреть не на меня, а на две позиции. — Длина очереди, смена места после нашей третьей серии и возвращение на верхнюю через пятнадцать минут. Если он тратит, у него кончатся патроны. Если возвращается, значит, верхняя точка ему нужна больше, чем жизнь в укрытии.

Пантелеев поднимает голову.

— Боезапас?

— Не знаю, сколько у него в запасе. Знаю, что он выпустил примерно сотню.

— Сотня — не расход, — Пантелеев отмахивается и тут же возвращает руку на маховик. Он хочет закрыть вопрос, но от орудия не отходит: ответ всё-таки ждёт.

— Для «максима» с лентой на двести пятьдесят, — я перевожу дыхание и слушаю, не идёт ли от берега новый звук, — это меньше половины.

— А если не «максим»? — он разводит руки, оставляя между ними место для оружия, которого мы не видим.

— При магазине на двадцать пять — он уже четыре раза менял, и мы бы услышали паузы.

— Паузы слышали, — Пантелеев стучит себя пальцем по уху. — Или это твой пулемётчик тоже нарочно нам показывал?

— Мы слышали паузы по десять-двадцать секунд. На новый магазин уходит три секунды. Ленту он меняет за минуту. Он не трогал её ни разу.

— Значит, в этой ленте у него ещё больше половины, — Пантелеев произносит это тише, чем всё остальное, и в сторону, не мне: считает вслух за противника.

— До света он додержит.

— Плохо, — он снимает рукавицу, зачем-то смотрит на свою пустую ладонь и надевает обратно. Держаться ему сейчас не за что впервые с тех пор, как ушла шлюпка. — Значит, снять его голодом до рассвета не выйдет.

— Хорошо.

— Чего хорошего? — Ковтун переползает через станину, чтобы оказаться со мной лицом к лицу, и садится так близко, что я слышу, как у него стучат зубы. Ремень карабина он мнёт в кулаке, там, где брезент протёрся до нитки. — Он шлюпку прошил. Балаклавского там оставил. А ты ему порядок в заслугу ставишь.

— Я ему ничего в заслугу не ставлю, — я развожу перед собой две забинтованные ладони на ширину плеч и свожу обратно. Между ними умещается весь путь пулемётчика туда и назад. — Он не уйдёт и не пропадёт. Пока сидит на месте и стреляет, я знаю, где он. Предсказуемого можно прижать.

— А нельзя?

— Тогда хотя бы знать, откуда придёт следующая.

Ковтун перестаёт тереть ремень, но руки с него не снимает. Он не согласился; только отложил спор до первой пули, которая подтвердит мои цифры или сделает их пустой болтовнёй.

Восьмая отваливает от мола к нам.

Я слышу уключины и поворачиваюсь. Звук идёт снизу и слева, из-под чёрной стенки, и на воде его слышно раньше, чем видно саму шлюпку: дерево о дерево, через полторы секунды опять дерево о дерево, и между этими двумя ударами — короткий плеск, когда лопасть выходит из воды.

Следующий удар опаздывает. Я успеваю вдохнуть, задержать воздух и решить, что шлюпка остановилась у мола. Дудка тоже слышит пустое место: его ладонь застывает над лотком. Потом из темноты приходит скрип сразу двух уключин, неровный, с натугой. Гребцы не встали — один пропустил воду и догнал второго. Воздух выходит у меня через зубы так резко, что Пантелеев бросает казённик.

— Гружёная?

Я слушаю промежуток между двумя ударами уключин. У порожней шлюпки он короткий и неровный, у гружёной — длинный и одинаковый, потому что гребцы налегают всем корпусом и вытягивают весло до конца. Сейчас каждый гребок начинается с глухого толчка, будто вёсла сперва должны сдвинуть не воду, а весь вес людей на банках.

— Тяжёлая, — я показываю Пантелееву раскрытую руку и медленно опускаю её. — Один гребец сбивается с темпа.

— Лишь бы не раненого, — Ковтун подаётся к борту.

— Назад, — Пантелеев ловит его за ремень и возвращает под щит. — Ей от твоей головы легче не станет.

Ковтун упирается в палубу, но остаётся. Он хочет видеть тех, кого везут; Пантелееву нужно, чтобы до их прихода не пришлось отправлять за борт ещё одну шлюпку.