Товарищ военврач IV (СИ) - Дмитриев Олег

— Неоценимую поддержку оказывают! — я оживился и полез в тумбочку. Во-первых, потому что ухватился за первый выпавший шанс отвести глаза от его острого взгляда, а во-вторых, потому что и впрямь успел набросать между операциями бумагу, в которой отметил все до единой ситуации, когда родная госбезопасность помогла медицине в целом и отдельно взятому мне в частности. — Вот тут у меня докладная.

— Эва как, докла-а-адная… — пробурчал Дед и полез во внутренний карман, откуда извлёк вытертый кожаный футляр для очков. — Ну, давай свою докладную.

Он нацепил очки на нос и развернул листок. Я смотрел за тем, как его глаза привычно-цепко побежали по строчкам.

— Ох ты, как по-знакомому писано-то, — хмыкнул он. — «Понимая важность», «поражая скоростью реакции», «самоотверженным напряжением всех сил»… Ты в каком полку, говоришь, служил-то?

— Четыреста сорок девятый горно-стрелковый… — начал было я, машинально выпрямляясь.

— Да не тянись ты, не на плацу, — перебил Березин, не поднимая глаз от бумаги. — Риторический вопрос был. Хорошая бумага, грамотная. Я заберу?

Он уже начал складывать листок, но зачем-то уточнил.

— Конечно, — я пожал плечами. — Для вас же и писалось.

— Хорошо писалось, — кивнул он. И вдруг прищурился поверх очков. — А Сергеичу не ты ли, аспид, те же самые слова нашёптывал для отчёта?

— Я, — оставалось только сознаться. И повесить нос, как школьнику, которого поймали за списыванием. Хотя, справедливости ради, поймали-то не меня, а Покровского, и даже не поймали, а только заподозрили, но я был младше по званию.

— Молодцом, товарищи советские медики, молодцом! Правильно всё пишете, правильно оцениваете. А то война только началась, а со всех щелей уж попёрло…

— Андрей Ильич, — вдруг ляпнул я, сам не зная зачем. — Приглашаю вас на новоселье. Пользуясь, так сказать, случаем.

Он уставился на меня. Очки, которые он уже успел снять и держал в руке, замерли на полпути к футляру.

— Все б так пользовались, — брюзгливо отозвался он, но, кажется, просто по инерции.

— Как учили, — я развёл руками.

— Всех бы так учили, — буркнул Дед. Но тут же оборвал сам себя, будто спохватившись: — Так чего ты там про завтрева-то говорил?

— Так новоселье ж. Николины и Чарные на новую жилплощадь перебираются. Всем, кто помог, всем хорошим людям стол накроем, как полагается!

— Полагается ему, — проворчал Березин, но я уже видел, что он сдаётся. В таком возрасте и с таким опытом просто так перестать брюзжать было, наверное, непросто — привычка, выработанная десятилетиями службы.

— И ты что же, хочешь, чтобы на этом новоселье присутствовали сотрудники облуправления НКВД? — в его голосе мне послышалось что-то, похожее на удивление. — Ты вообще думаешь хоть иногда, что говоришь-то? Понимаешь, как это будет выглядеть?

— Понимаю, — я говорил чистую правду, ту, в которую верил, и это слышалось. — Именно поэтому и приглашаю. Чтобы все видели: мы все делаем общее дело — и те, кто воюет, и те, кто лечит, и те, кто обеспечивает порядок в тылу. А если кто-то думает иначе — пусть подумают ещё раз. Предпоследний раз, перед деятельным раскаянием.

Откуда что взялось? Наверное, это говорила во мне память Вани Николина, который когда-то выступал на партсобраниях и писал заметки в стенгазету. Но моя, пожалуй, сказала бы то же самое. Только ещё матом бы добавила.

— Ну да! — поднажал я, пока Дед не успел возразить. — И в целях дальнейшей дружбы родов войск, а ещё советских медицины, промышленности и госбезопасности!

Глаза мои в этот момент, наверное, сияли в тёмной келье звёздами, чистотой и искренностью, как у октябрёнка. Хотя, признаться, не имел ни малейшего представления, были ли уже тут октябрята. Пионеры точно были, и даже герои, это я помнил из старой детской книги, красной такой, где на обложке был Марат Казей с гранатой в руке. Мальчик, красный партизан-разведчик, Герой Советского Союза. Посмертно.

— Придём, ладно, — махнул он рукой. И вдруг, без всякого перехода, добавил: — К семнадцати часам общий сбор. Эшелон, что в одиннадцать придёт, как раз успеете отработать.

Вот так, значит. Не просто «придём», а уже и время известно, и оперативная обстановка учтена, как и все прогнозы по ней. Он знал, когда придёт эшелон, сколько времени нам понадобится на обработку раненых, и даже во сколько мы планировали начать новоселье, хотя я, честно говоря, сам ещё не знал времени точно. Хотя, чему, в самом деле, удивляться при разговоре с такими товарищами?

— Есть — успеть отработать! — гаркнул я явно громче необходимого.

— Ну вот и славно, — он поднялся с Колиной койки, которая скрипнула неуверенно и жалобно, будто благодаря за условно-досрочное освобождение. — А что ты там про кислородные трубки-то говорил?

Да, покой нам продолжал только сниться. Но с каждым днём уже всё реже.

Мы с Андреем Ильичом дошагали до кабинета Покровского в сопровождении Коли с Серёгой, обнаружившихся под дверью, ясное дело, совершенно случайно.

В кабинете главврача нас уже ожидали трое мужчин в штатском, но по их речи, по внешнему виду я как-то сразу понял: не врачи и не снабженцы. Инженеры, притом той самой, старой советской школы. Они задавали вопросы, мы с Николаем Сергеевичем отвечали, Березин слушал, изредка вставляя сугубо нейтральные реплики, от которых мужчины почему-то начинали ещё быстрее строчить карандашами, откидывая пятернями назад волосы с высоких лбов. Покровский рисовал на листе план госпиталя, отмечая крестиками те семь палат по северной стене, которые нужно было обеспечить кислородными магистралями.

Задачка оказалась сложнее, чем я предполагал. Кислород — штука опасная: баллоны высокого давления, редукторы, вентили — всё это требовало не только прокладки трубок-шлангов по стенам. Одна искра — и корпус взлетит на воздух. Инженеры исписали листов по семь каждый — какие-то расчёты, схемы разводки.

— Сделаем, — коротко резюмировал старший из них. — Трубы медные, арматура латунная, прокладки паронитовые. Найдутся? — он посмотрел на Березина.

— Найдутся, — кивнул Дед с видом человека, который с детства точно знал, что такое паронит, и где он находится в изобилии.

— Давай-ка, Сергеич, ныряй под стол, — велел он, едва за таинственными технарями закрылась дверь. — Знаю, у тебя армянский там есть. Ох, и уважаю я его!

Андрей Ильич сам разлил напиток по рюмкам. Себе — чуть больше, остальным — по капле, но так, чтобы и не обидеть.

— Ну, товарищи, — провозгласил он, поднимая рюмку, — за Победу! За нашу Победу!

Дед не метнул напиток в рот по-пролетарски, одним глотком, а выпил осторожно, смакуя, как пьют знающие толк люди. Мы ломаться тоже не стали.

— Так, ну что, время позднее, — он прихлопнул ладонью по столу, и рюмки, стоявшие кучкой, робко звякнули. — Завтра всем работать и праздновать. А точнее, уже сегодня. Расходимся.

— Вань, помнишь, да? Чуть что — трезвонь, не робей, во все колокола бей. Днём и ночью, — обернулся он перед самой дверью.

— Помню, — кивнул я.

— Николай Сергеич, спасибо за гостеприимство. Пора.

Дед положил ладонь на ручку двери.

— А как там Москва? — вырвалось у меня как-то даже неожиданно робко.

— А в Москве, Ваня, сейчас роза ветров плохая, — отозвался он не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, устало. — Вихри враждебные. Кста-а-ати, спасибо, что напомнил. Ни к чёрту память-то старая, мешок дырявый!

Он повернулся, шутливо хлопая себя по лбу. Но в глазах шуток не было и в помине — сплошная вечная собранная усталость человека, который будто бы и впрямь, как в той песне, никогда не спал и был всё время начеку.

— Пакет тебе. Там несколько писем, вроде бы, но ты уж сам разберёшься, не маленький, чай.

Прямоугольный конверт из плотной коричневой бумаги оказался у меня в руках самостоятельно, волшебным образом, потому что Березин, вроде бы, ни единого движения не сделал.