СССР. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Цуцаев Андрей

— Входи, — сказал долговязый абиссинец, указывая на хижину.

Дитрих поправил очки и шагнул вперёд, стараясь держать себя в руках. Его рука невольно коснулась кобуры под плащом, но он заставил себя опустить её. Внутри хижина была скудно обставлена: деревянный стол, несколько стульев, глиняный кувшин с водой. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, его шамма была вышита золотыми нитями, а на поясе висел кривой кинжал с резной рукоятью. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась решимость, словно он привык командовать и не терпел возражений. Рядом стояли двое молодых мужчин с винтовками за плечами. Их взгляды были полны подозрения, и Дитрих чувствовал, как они следят за каждым его движением, готовые в любой момент схватиться за оружие.

— Ты из Абвера? — спросил главный, его голос был глубоким, с лёгким акцентом, выдававшим происхождение из народа оромо.

Дитрих кивнул, стараясь сохранять спокойствие, хотя его сердце билось быстрее обычного. Он чувствовал, как пот скапливается под воротником рубашки, но старался не показывать нервозности.

— Лейтенант Ханс Дитрих, — представился он. — Меня прислали, чтобы узнать, чего вы хотите.

Мужчина слегка улыбнулся, но в его улыбке не было тепла — она была скорее хищной.

— Я — Микаэль, сын Кэбэдэ, вождь оромо, — сказал он. — Мои люди устали от войны, но мы не хотим ни итальянцев, ни власти, которая нас угнетает. Мы знаем, что вы, немцы, играете свою игру в Абиссинии. И мы хотим знать, насколько вы готовы нам помочь.

Дитрих напрягся. Это был не просто разговор — это была проверка. Оромо были одним из крупнейших народов Абиссинии, их численность и воинственность делали их силой, с которой нельзя было не считаться. Их поддержка могла дать Абверу огромное преимущество, но их ненависть к иностранцам была хорошо известна. Дитрих понимал, что должен ответить осторожно, чтобы не спугнуть их, но и не обещать того, чего не мог выполнить. Его мысли метались: что он мог сказать? Как далеко он мог зайти, не связывая Абвер обязательствами, которые Берлин не одобрит?

— Абвер заинтересован в стабильности, — начал Дитрих, тщательно подбирая слова. — Мы не хотим, чтобы Абиссиния попала под власть итальянцев, но понимаем, что текущая ситуация неустойчива. Если ваши цели совпадают с нашими, мы можем обсудить сотрудничество. Но мне нужно знать, чего вы хотите и что можете предложить.

Микаэль наклонился вперёд, его глаза сузились, словно он пытался заглянуть в душу Дитриха. Его взгляд был тяжёлым, и Дитрих почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Мы хотим свободы для оромо, — сказал Микаэль. — Нынешняя власть держит нас в узде, как и её предшественники. Она говорит о единстве Абиссинии, но её единство — это оковы для моего народа. Итальянцы обещают нам землю и автономию, но мы знаем, что их обещания — ложь. Они хотят сделать нас своими марионетками. Если Абвер поможет нам с оружием, деньгами и, возможно, советниками, мы можем изменить баланс сил. Но власть не должна достаться итальянцам. Мы хотим гарантий, что вы поддержите нас, а не Муссолини.

Дитрих молчал, обдумывая слова Микаэля. Это был опасный разговор. Абвер мог использовать оромо, чтобы ослабить противников, но поддержка повстанцев означала бы прямое противостояние с итальянцами, что шло вразрез с приказами Берлина. Вёлькнер предупреждал, что открытая эскалация недопустима — Берлин хотел, чтобы Абвер действовал скрытно, не провоцируя Муссолини. Но отказаться от такого предложения тоже было рискованно. Оромо могли найти других союзников — британцев, давно рыскавших по Абиссинии, или даже СССР, чьи агенты чувствовали себя здесь уверенно. Дитрих чувствовал, как его мысли кружатся, словно в водовороте. Он должен был выиграть время, не давая твёрдых обещаний.

— Я понимаю, — сказал он, стараясь говорить уверенно, хотя его голос слегка дрожал. — Но такие решения принимает не только мой начальник, но и Берлин. Я передам ваше предложение майору Вёлькнеру, и мы дадим ответ. Как скоро вам нужен результат?

Микаэль посмотрел на него, словно оценивая, насколько серьёзно его можно воспринимать. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, и Дитрих почувствовал себя под прицелом.

— У вас есть неделя, — сказал Микаэль. — После этого мы найдём других, кто захочет говорить с нами серьёзно. Но запомни, лейтенант: мы не терпим предательства. Если вы решите играть против нас, вы пожалеете.

Дитрих кивнул. Его пальцы слегка дрожали, но он заставил себя держать руки спокойно, чтобы не выдать волнения.

— Я передам, — сказал он. — Как мне связаться с вами?

Микаэль кивнул одному из своих людей, и тот протянул Дитриху небольшой свёрток ткани, перевязанный верёвкой. Свёрток был лёгким, но Дитрих почувствовал, как его сердце забилось быстрее, когда он взял его в руки. Что там? Инструкции? Или что-то ещё?

— Здесь инструкции, — сказал Микаэль. — Передай их своему начальнику. И не пытайся нас найти. Мы сами найдём вас, когда придёт время.

Дитрих кивнул, сжимая свёрток. Он понимал, что этот момент был поворотным. Если оромо станут союзниками Абвера, это может дать Вёлькнеру преимущество, которого он так жаждал. Но если это была ловушка, он мог стать первой жертвой.

— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — Я сделаю, как вы просили.

Микаэль кивнул, его лицо осталось непроницаемым. Он сделал знак долговязому абиссинцу, который привёз Дитриха. Тот вошёл в хижину, держа в руках тот же чёрный мешок.

— Пора, — сказал абиссинец голосом, лишённым эмоций.

Дитрих не сопротивлялся, когда ему снова надели мешок на голову. Он слышал, как Микаэль отдал короткий приказ на оромо, и почувствовал, как его вывели из хижины и усадили в телегу. Обратный путь был таким же долгим и молчаливым. Дитрих пытался запомнить звуки, но слышал лишь скрип колёс, фырканье мула и редкие крики птиц. Он чувствовал себя уязвимым, словно пешка, которую передвигают по доске, не спрашивая её мнения. Когда мешок наконец сняли, Дитрих оказался у того же склада на окраине города. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, а тени от акаций удлинялись, ложась на пыльную землю. Долговязый абиссинец молча указал ему на дорогу и исчез, словно растворился в воздухе. Дитрих поправил очки и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он чувствовал, как усталость наваливается на него, словно тяжёлый груз, но знал, что должен немедленно доложить Вёлькнеру.

Дитрих вернулся в консульство к вечеру, его одежда была покрыта пылью, а лицо — напряжённым. Вёлькнер ждал в своём кабинете, сидя за столом с чашкой давно остывшего кофе. Его взгляд был прикован к карте, но он поднял глаза, увидев Дитриха. Майор сразу заметил тревогу в глазах лейтенанта, но его собственное лицо осталось непроницаемым.

— Рассказывай, — сказал Вёлькнер.

Дитрих положил свёрток на стол и начал рассказывать. Он описал дорогу, хижину, встречу с Микаэлем, его требования и угрозы. Он говорил быстро, но чётко, стараясь не упустить ни одной детали. Его голос дрожал от напряжения, но он старался держать себя в руках. Вёлькнер слушал молча, его лицо не выражало эмоций, но его пальцы слегка сжали ручку на столе, когда Дитрих упомянул оромо.

— Оромо, — сказал Вёлькнер, когда Дитрих закончил. — Это интересно. Они сильны, но ненадёжны. Их поддержка может дать нам преимущество, но Берлин не обрадуется. Итальянцы тоже будут недовольны, если узнают, что мы ведём переговоры за их спиной. Ты уверен, что Микаэль говорил от имени своего народа?

Дитрих кивнул, хотя в его глазах мелькнула неуверенность. Он всё ещё чувствовал тяжесть взгляда Микаэля, его холодную уверенность, заставлявшую чувствовать себя под прицелом.

— Он выглядел человеком, привыкшим командовать, господин майор, — сказал Дитрих. — Его люди подчинялись ему без вопросов. Но я не знаю, насколько велико его влияние. Он дал нам неделю на ответ. Если мы откажемся, они найдут других. Возможно, британцев.

Вёлькнер кивнул, его взгляд скользнул по карте. Он знал, что оромо были не просто повстанцами — они были силой, способной изменить ход войны. Но их требования — оружие, деньги, советники — означали, что Абверу придётся пойти на риск, который Берлин мог не одобрить. И всё же возможность была слишком заманчивой, чтобы её игнорировать. Вёлькнер чувствовал, как азарт и осторожность борются в его груди. Он был игроком, и эта партия была одной из самых сложных в его карьере.