Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ) - Грехов Тимофей
Чем в моей истории кончил последний рязанский князь, я помнил и говорить об этом вслух не стал.
Князь помолчал.
— Дальше.
— Денежный двор.
Фёдор Юрьевич поставил кружку.
— Москва вводит одну монету на все земли, — сказал я ему. — Один вес, одна цена. Две монеты в одной стране это две казны, Фёдор Юрьевич, и ты это знаешь. Твои купцы повезут рязанскую деньгу на Москву, там её станут брать с убылью, и через год ты сам придёшь просить московскую.
— Деньга наша не хуже московской, — проворчал он.
— Не хуже. Только одна на всех дешевле двух.
— А серебро для московской монеты, поди, тоже из рязанских сундуков пойдёт? — ехидно спросил он.
— Серебро пойдёт из тех сундуков, из каких шло. Купец привезёт рязанскую деньгу на московский двор, ему перельют её в московскую, вес в вес. Сундук твой не похудеет, Фёдор Юрьевич.
Он пожевал губами и промолчал. Шиловский спрятал улыбку в бороду.
— Вольный отъезд, — продолжил я. — На Москве земли теперь дают только поместьями, за службу. Вотчин никто не трогает, что есть, то есть. А отъезд к Литве при нынешних делах называется одним словом, князь, и слово это измена. Вотчины за твоими боярами Москва оставит, но со службой. Кто не хочет служить, тот свою вотчину передаст сыну, который захочет.
— Старинное право, — тихо сказал Шиловский.
— Старинное, — согласился я. — При старине и Орда стояла, и дань ей возили. Но как мы сегодня знаем, времена меняются, а старина уходит…
— Пскову вече оставили, — заметил он, не поднимая глаз от листа. — Тоже старина.
— Вече держит людей внутри города, Василий Григорьевич. Псковичи шумят на площади, а из Пскова никуда не уходят. Отъезд выводит людей наружу, с вотчиной и с дружиной, и дорога у них одна, в Вильну. Пскову его старину оставили, потому что она никуда не ведёт. Ваша ведёт к Казимиру.
Он помолчал и записал что-то на полях.
— Лопасня? (спорные земли)
— Нет. Москва не отдаст земли никому, потому что это первый шаг. Отдаст тебе Лопасню, и через год другие придут за своими волостями. Про тульские места могу спросить у Великой княгини, но ответ знаю заранее.
Князь смотрел на меня, и я видел, как он считает. Он вырос в Кремле, и торговаться его учили хорошо.
— А род? — спросил он. — В этом вопросе я не готов торговаться.
— «В род навечно» не подпишет никто. Ни Мария Борисовна, ни Иван Иванович, когда вырастет. Навечно в этой стране нет ничего, и ты это знаешь. На твою жизнь, князь, и на жизнь сына Ивана, об этом можно говорить.
— Две жизни.
— Две жизни. Это лет пятьдесят, если Бог даст. За пятьдесят лет всё переменится ещё дважды.
Он кивнул, медленно, будто соглашался с чем-то своим.
— Ты всё отнял, боярин, — нахмурившись сказал Фёдор Юрьевич. — А дашь что?
Хороший вопрос. Я на него и рассчитывал.
— Даю, что Москва может дать. Братом молодшим* Великому князю Москва тебя признает, как стояло в грамотах у твоего отца и деда. Слово «великий» при титуле можно оставить, это честь, и Москве от неё не убудет. Только на две жизни, князь, тут мы уже сговорились. Наместника в Переяславле не будет, тиунов тоже. Суд твой и дань твоя, собирать её твоим людям. Но в Дубке и на Дону встанет московский воевода с заставой, а большие дела Москва оставит за своим судом: измену, рубеж, суд над боярами и споры с соседями.
(От авторов: в договорных грамотах Москвы с Рязанью, например 1402 и 1447 годов, рязанский князь признавал себя «братом молодшим» великого князя московского.)
— Великим, значит, остаюсь, — сказал князь.
— На бумаге. Бумага это стерпит, а тебе честь. Теперь второе, и это главное. Рязань платила выход в Орду веками. Сколько, Фёдор Юрьевич?
— По-разному, — ответил он. — В добрый год до тысячи рублей серебром. В худой меньше, а в иной и вовсе не возили.
— Орды больше нет. В Сарае сидит князь Пётр, он сам московский вассал, и сам понимаешь, что отныне тебе платить некому. Так вот: половину того, что шло в Орду, Рязань отдаёт в московскую казну. На войско. А войско это встанет на твоём же рубеже, в Дубке и по Дону, с пушками. Рязань платит вдвое меньше прежнего, а рубеж держит Москва. Посчитай, князь.
Фёдор Юрьевич уже считал, глядя в кружку.
Я прикинул тоже, своё. Пятьсот рублей в год. Застава в Дубке это сотни две людей, кони, хлеб и шесть пушек с огненным припасом. Таким образом Дон закрывался, и половину за это платила Рязань. Я бы на такое пошёл и без торга.
— Пушки твои, боярин? — спросил он, досчитав. — Те, что на Суре били?
— Те.
— Тогда рубеж, — он посмотрел на князя, — рубеж того стоит. Я бы взял.
— Стены Переяславля Москва поможет поставить новые, — продолжал я. — Каменные или дубовые, как решишь, мастеров пришлю своих. Место в Думе высокое, за это я могу ручаться. Торг в московских землях рязанским купцам на общих правах, а мыт на Оке и на Дону делить пополам между казнами.
— Пополам, — повторил Фёдор Юрьевич и записал что-то ногтем на столе. — А мыт на Дону нынче весь наш.
— Нынче весь ваш, а везут по Дону с гулькин нос, потому что ниже Дубка ногайцы. Поставь заставу с пушками, и повезут вдесятеро. Половина от десяти больше, чем целое от одного.
— Это ещё посмотреть, — сказал он, но по лицу было видно, что понимал мою правду.
— Пронск, — произнёс князь.
— За Пронск решает Великая княгиня.
Я помолчал. Про это надо было говорить осторожно.
— Сына Ивана отдашь в Москву, — внимательно следя за лицами собравшихся, сказал я. — Пусть растёт при Великом князе и учится у митрополичьих дьяков вместе с Иваном Ивановичем. Тебя ведь самого отец отдал Василию Васильевичу восьми лет. И ничего, вернулся на свой стол, а Кремль до сих пор знаешь лучше своего двора. Сын вырастет так же, и Великий князь его с малых лет знать будет. Лет через двадцать такое знакомство стоить будет больше любой грамоты.
— Аманат, — буркнул Шиловский.
— Аманата держат в яме и кормят через решётку. А княжич будет есть за одним столом с Великим князем. Есть разница?
Шиловский засопел и уткнулся в свои листы.
— Анна не отдаст, — сказал князь и потянулся за кружкой. Поднёс ко рту и поставил обратно. — Ему шесть лет, боярин.
— А тебе было восемь. Я ж его не завтра забираю. Мать отпустит, тогда и поедет, хоть через год, хоть через два. Мне надо, чтобы в грамоте было записано.
Князь потёр лицо ладонями.
— Ну и навалил ты, боярин. С ходу я тебе на такое не отвечу. Давай до завтра, утро вечера мудренее.
— До завтра так до завтра.
Шиловский сгрёб листы в кучу, а князь протянул мне руку через стол, которую я пожал.
Я вышел в сени, где меня ждал Ратмир, и поймал себя мысли, что в целом разговор мне понравился. Он шёл спокойно, без крика, никто не стучал кулаком по столу и не поминал Бога всуе. Так бывает, когда за столом сидят умные люди и каждый знает цену слову. Князь совсем покладистым не был, и половину из моих слов он, я видел, принял с трудом. Но и самодуром он не был. Он слушал, а чего не мог решить сразу, откладывал на потом.
— Долго вы, — сказал Ратмир вполголоса, когда мы отошли от двери. — Через дверь было слышно, что никто не кричит. Сторговались?
— Торгуемся. Как на базаре, только товар крупный.
Глава 13
Вечером снова пировали в горнице, и я уже знал порядок, так что описывать нечего. К столу на четверть часа выходила Анна Васильевна с обоими мальчиками. Пётр держался за её подол, Иван смотрел на мою бороду.
До их прихода мы разговаривали про Аню и Анфису и время было подыграно грамотно, что было понятно… они не хотели отдавать детей в аманат.
И как отец я конечно же их понимал. Вот только на кону стояло очень многое.
Хорошо, что решение по детям принимать не мне.
Похожие книги на "Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ)", Грехов Тимофей
Грехов Тимофей читать все книги автора по порядку
Грехов Тимофей - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.