Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

Я пытался. Сначала мысленный хаос был сильнее. Обрывки вчерашнего разговора с Нейрой, планы на день, призраки прошлого — всё лезло в голову, как сорняки. Дыхание сбивалось, становилось прерывистым.

— Не борись с мыслями, — сказал Нобуру, словно читал их по моему лицу. — Это следующий шаг. Мокусо. Очищение через молчание ума. Представь, что твой ум — это горная река. Быстрая, шумная и холодная. А мысли — это всё, что она несёт: листья, ветки, пузыри, отражения облаков. Твоя задача — не ловить их. Не хвататься. А просто сидеть на берегу и смотреть, как они проплывают мимо… И… Приплывают… И вновь уплывают. Ты — наблюдатель. Берег. Неподвижный тихий берег.

Это оказалось невероятно трудно. Каждая мысль цеплялась крючками, требовала внимания, разворачивалась в целую историю. Но я упрямо возвращался к дыханию. К тяжести. К образу берега.

И когда я, кажется, начал чуть-чуть погружаться в это странное состояние отстранённого наблюдения, когда внутренний гул начал стихать, Нейра среагировала:

[ Предупреждение: снижение когнитивной активности. Активация компенсаторного протокола. Инициирую тактический обзор. ]

В уголке моего мысленного зрения вспыхнуло полупрозрачное окно — схема деревни с маршрутами, отмеченными красным. Оно сменилось графиком урожайности. Затем — социальным графом, где лица соседей были связаны стрелками. Посыпались цифры: время реакции, запасы продовольствия в днях, коэффициент лояльности. Это был какой-то информационный вирус… Навязчивый, непрерывный поток данных, призванный захватить внимание, вернуть мозг в привычный режим анализа, тревоги и планирования. Защитный рефлекс системы против «отключения». Против тишины, где ей не было места.

Я вздрогнул, дыхание оборвалось. Схема деревни наложилась на темноту за веками, замигала и требовала расшифровки.

— Не даёт… — вырвалось у меня шёпотом, и я открыл глаза. — Не получается…

— Я знаю, — спокойно сказал Нобуру. Его лицо было подобно лицу горы, не обращающей внимания на порхающую у подножия бабочку. — Это природа твоей темной стороны. Назойливая, как слепень в летний полдень. Но слепня можно не замечать. Продолжай. Дыши. Будь берегом. Пусть её наветы плывут мимо, как самые крикливые, самые пёстрые листья. Они не имеют к тебе отношения. Ты — лишь наблюдатель.

Я снова закрыл глаза и стиснул зубы. Это была пытка… Но я не сдавался.

Так и зародился наш новый распорядок дня. Утром, до патруля, и вечером, после всех дел — сэйдза, фукю, мокусо.

Параллельно я врастал в плоть деревни. Утренний обход троп стал таким же естественным, как дыхание. Я узнал каждую кочку, каждый поворот, каждое дерево-маяк. Познакомился с новым лесником — угрюмым и молчаливым Дзюро, сменившим погибшего Сайто. Иногда мы шли часть пути вместе, не говоря ни слова, просто слушали, как просыпался лес.

Тренировки с молодёжью тоже приносили плоды. Кэйдзи и Таро, сыновья кузнеца, были сильными и смышлёными. К ним присоединился Тоё, сын рыбака, ловкий и стремительный, как речная форель. Я не был мастером яри, но базовые принципы — равновесие, работа ног, фокусировка усилия — знал. И Нейра, как ни парадоксально, помогала — её холодный анализ их движений, подсветка ошибок, расчёты хоть и были раздражающим фоном, но позволяли давать точные, полезные советы. «Левое плечо опущено на три сантиметра. Смести центр тяжести вперёд. Угол атаки должен быть 45 градусов, а не 30». Парни слушались. В их глазах, рядом со страхом, загорался огонёк уважения и азарта.

А вечером — снова медитация. Нобуро постепенно усложнял её.

Он садился рядом и сам становился источником помех. Сначала просто — начинал постукивать двумя бамбуковыми палочками. Ровно, монотонно. Ток-ток-ток. Потом менял ритм. Ускорялся. Замедлялся. Делал неожиданные паузы. Потом добавлял голос — тихо напевал старинную, бессмысленную на слух песню-заклинание. Потом брал свою тростниковую флейту сякухати и извлекал из неё тихие, скрипучие, нарочито резкие звуки.

— Мир никогда не затихает, Кин, — говорил он в перерывах. — Он полон голосов. Голосов битвы, голосов торга, голосов любви и голосов смерти. Твоя тихая комната должна устоять не в безмолвии пещеры, а в самом центре базарной площади. Ищи покой не в отсутствии шума, а под ним.

Я выматывался до предела. Мой ум метался между дыханием, указаниями учителя, цифровым тиком Нейры и внешними звуками. Но понемногу, день за днём, я делал крошечные успехи. Учился дольше удерживать это состояние наблюдателя. Учился замечать, как всплывает мысль или вспышка данных, и… просто отмечать её присутствие. Не вовлекаться. Как будто я смотрю на всё это сквозь толстое, слегка мутное стекло. Оно есть, но оно там, снаружи. Оно не имеет ко мне прямого отношения.

И вот, через несколько дней таких попыток, случилось чудо.

День был тяжёлым. С утра я наткнулся на свежие, глубокие следы цукиновагума неподалёку от нижних чеков. Пришлось менять маршрут, предупреждать людей, быть настороже. Потом помогал Харуо таскать тяжёлые брёвна для нового загона — возвращал долг за оленину. Вечерняя тренировка прошла вяло, парни выдохлись после полевых работ. Я вернулся домой с телом, ноющим от усталости, и с головой, гудевшей, как растревоженный улей.

Но по привычке я сел в позу лотоса и начал снова: сэйдза, дыхание, фукю.

Я закрыл глаза. Мысли о медведе, о ноющей спине, о вчерашнем разговоре с Нейрой полезли густым липким роем. И, как по расписанию, пришла эта строптивая сука:

[ Предупреждение: биометрия указывает на состояние стрессовой усталости. Вы сегодня уделили слишком мало внимания следам японского медведя. Следы принадлежат взрослому самцу цукиновагума. Вероятность повторного появления в радиусе 2 км в течение 72 часов — 67%. Необходимо организовать ночное дежурство. Расчёт оптимальных точек для установки ловушек-пастей: координаты… ]

Раньше я бы внутренне вздрогнул, попытался бы мысленно крикнуть, вступить в спор, доказать свою самостоятельность. Сегодня я просто отметил про себя, без эмоций: «А, это снова ты. Со своими процентами и координатами».

И сделал вдох. Длинный, медленный, направляя воздух в самый низ живота. На выдохе я представил, как этот цифровой поток — эти проценты, эти схемы, этот безжизненный голос — становится просто ещё одним предметом на поверхности реки моего ума. Ярким, кричащим, мигающим неоновым мусором…

Я не пытался его оттолкнуть. Не пытался с ним бороться. Я просто позволил ему быть. И наблюдал, как он, подхваченный течением, начинает отплывать в сторону. Его чёткие очертания поплыли, стали размываться. Голос Нейры начал терять чёткость. Он стал далёким, как эхо из другого ущелья. Потом превратился в неразборчивый гул и шипение.

И затем… исчез.

Растворилось и её фоновое присутствие. То постоянное, едва уловимое давление в затылке, чувство, что за твоим плечом стоит кто-то бездыханный и всевидящий, — оно растаяло, как утренний туман под первыми лучами солнца.

Теперь я слышал только себя. Хотя нет… Не так… Я был только собой! Стук собственного сердца — медленный, мощный, как удары большого храмового колокола где-то вдали. Шум крови в ушах — ровный, мерный, как шелест шёлка. Дыхание — глубокое, спокойное, входящее и выходящее само по себе, без моего усилия. Снаружи доносились звуки — скрип дома, писк полевки за стеной, далёкий оклик. Но они не нарушали тишину внутри. Они были её частью. Орнаментом на её бескрайнем поле.

Я открыл глаза.

Мир преобразился, ни капельки не изменившись. Деревянные стены стали историей — каждое годовое кольцо, каждый сучок, каждый след топора рассказывали о дереве, о солнце, о дожде, о руке, что его обрабатывала. Пламя в ирори превратилось в живое древнее существо — танцующее, переменчивое, вечно юное и вечно старое…

Я был здесь без цифрового паразита в мозгу. Без груза прошлого на плечах. Без страха будущего в горле. Только настоящее. Только этот миг. Только я. Потрясающее чувство!