Аудит империи (СИ) - Старый Денис

Я сыпал аргументами, но по факту — я не спорил с Бестужевым. Я словно бы вел диалог с самим собой. Это был классический мозговой штурм вслух, попытка нащупать слабые места, проговорить идею, чтобы понять: правильно ли я всё же поступаю, или такая реформа для этой дремучей системы преждевременна?

Червь сомнения точил изнутри. Почему раньше, в моей истории, подобного в России никто не делал? Почему никто из венценосцев не озаботился тем простым фактом, что государство может в лице бывших рекрутов получить невероятно серьезную, вооруженную и лояльную опору на местах? Они же обеспечат такое правильное, жесткое воспитание своих детей, что ни о каких пугачевщинах и революциях даже речи быть не сможет.

То есть были такие примеры, например, поляки усаживали на земли так называемых «осадников» — бывших офицеров.

К тому же, как мне казалось, человек, оттрубивший на суровой воинской службе пятнадцать лет, намертво привыкнет к армейской дисциплине, к порядку. Он вполне может стать организованным элементом в деревне. Одно это будет способствовать тому, что такой мужик не сопьется, не пойдет по миру с сумой. Он сможет постоять за себя перед любым зарвавшимся соседом и со временем превратится в крепкого, зажиточного хозяйственника — кулака в хорошем смысле этого слова.

Это ли не путь к освобождению от крепостничества? Да, такой себе, скажем, что есть шоссейная, но ты решил пройтись по болотам и лесам. Но главное, что на месте не стоишь, двигаешься.

— Посему, — я остановился у окна, — учредить в каждом полку обязательное обучение для старослужащих, коим до выхода в отставку год-два остается. Рассказывать и показывать, как правильно пахать землю по новым методам, как растить скотину, ну и прочие премудрости ведения крепкого хозяйства. Записал?

— Не можно, ваше величество, никак не можно, с вашего позволения… не гневитесь, — сказал Бестужев.

Я притянул свой палец ко рту в жесте. Чтобы он молчал. Было важно, чтобы именно я догадался почему нельзя такое осуществлять.

— Оттого, что Вотчинная коллегия в Москве? А сам Алексей Григорьевич Долгоруков, президент этой коллегии, там же, на службе? — спросил я.

И понял… Это клоака. Вот где навозная яма, которую разгрести, как считал Петр Великий, невозможно. Он принял закон о наследовании, который вызвал негодование у элит, но понял что еще один шаг в сторону ограничения дворян… Бунт? Потому и не переводил из Москвы единственную коллегию вне Петербурга, Вотчинную.

Но я не собирался забирать исконные земли у бывших бояр. Кстати… а ведь Долгоруков официально с титулом «боярин». А вот что присвоили незаконно…

Еще я не стал говорить Бестужеву — да и вообще пока никому в этом времени не озвучивал — одну глобальную, стратегическую мысль. Было у меня четкое понимание: если Россия в ближайшее время не добьется абсолютной победы на юге и не вырвет с корнем саму опасность со стороны Крымского ханства, ни о каком серьезном рывке в развитии империи можно и не мечтать.

Дикое поле, бескрайние черноземы, будущий Донбасс, залежи угля, металлы и очень много чего еще «вкусного», скрытого под землей — всё это должно быть нашим. Безоговорочно. Сюда и нужно селить боевитых крестьян, да и ружья оставлять им, что-т о вроде военных поселений делать, или казачьих станиц. Кстати, и противовес казачеству хороший.

Я снова, уже в который раз за этот час, подошел к столу и уставился на то место, где ранее стоял хрустальный графин с водой.

Я резко развернулся, сделал несколько быстрых шагов в сторону тяжелой дубовой двери, распахнул ее и высунулся в коридор, рявкнув:

— Дежурного офицера ко мне!

Через секунду передо мной вытянулся гвардейский майор Петр Салтыков.

— Воду пробовал кто? — спросил я.

— Отправили в крепость за смертником, ваше величество. Медику Блюментрост сказал, что вероятность имеется, что вода травленная. Или прикажете кому выпить? — поедая меня глазами спрашивал Салтыков.

Вот так решить судьбу человека, который продегустирует и с немалой вероятностью помрет? Нет, нельзя, даже мне.

— Майор, а кто сегодня отвечает за пробы моей еды и питья? — тихо, но с металлом в голосе спросил я.

— Никак нет, не могу знать, ваше императорское величество! — браво, поедая меня преданным взглядом, отчеканил он.

— Должен, Салтыков… Должен!

— С того, как вы перестали есть, прислугу кухонную прогнали, собирают сызнова, — снова браво, громко, чеканя каждое слово.

Вот только эта показная гвардейская лихость сейчас показалась мне до зубовного скрежета неуместной.

— Мне ответы точные нужны, майор, а не лихие заходы с выкатыванием глаз, — холодно осадил я его. — Прислугу мою. Зови ее сюда. Живо. Ничего не говори про яды. Скажи только, что еду давно жду нужную мне. Ты же никому не сказал про воду?

— Блюментросту, ваше величество, боле никому. И он не скажет. Это жа покушение…

— Выполнять мою волю, — гаркнул я и, дописывающий мое имя Бестужев, дернулся и поставил кляксу на документе.

Майор побледнел и испарился. Я прикрыл дверь. И вообще, какого черта так долго готовится моя еда? Прошло больше часа с тех пор, как я отослал на кухню их жирные разносолы с супами и потребовал принести нечто простое. Неужели на огромной императорской кухне не нашлось горсти обычной гречки и куска жареной печени?

Словно услышав мои мысли, в дверь тихо постучали. В кабинет скользнула уже не моя личная служанка, уличенная в предательстве, но женщина, которую я также имел возможность видеть. Возможно, она также была приближенна к обслуживанию моих покоев. В руках она держала тяжелый серебряный поднос, накрытый белоснежной салфеткой. Оттуда вкусно пахло жареным мясом.

Я не смотрел на поднос. Я смотрел ей в глаза. Только бросил взгляд на то, что еще одна служанка, заглянув в покои, выскочила, но вернулась почти моментально и с новым графином с водой.

Бестужев… не его это сцена.

— Алексей Петрович, ступай в мой кабинет, займись приведением дел в порядок и перепиши указ мой, поставь писарей, кабы они переписали и в печать отправляй в газету нашу, — сказал я.

— Так как же… быстро, ваше…

— Исполняй! — сказал я.

Посмотрим, кто прибежит ко мне говорить от армейцев и какие в армии настроения. Такой указ много проблем обнажит. Если уж что, доработаем после основательный закон.

Я повернулся к Авдотье, хищно усмехнулся.

— Пей! — негромко потребовал я, указывая пальцем на обновленный графин с водой, уже стоящий на столе.

Не нужно быть великим психологом или глубоким знатоком человеческих душ, чтобы за долю секунды понять и физически прочувствовать тот липкий, животный страх, который сковал стоящую передо мной женщину.

Ее лицо мгновенно стало пепельно-серым. Мышцы лица неестественно перекосились, будто прямо сейчас, на моих глазах, у нее случился инсульт. Глаза расширились от ужаса. Руки, держащие поднос, мелко, а затем крупно задрожали.

Серебро предательски звякнуло. Она не удержала вес. С оглушительным грохотом поднос вырвался из ее ослабевших пальцев и рухнул на наборный дубовый паркет. Фарфоровая тарелка разлетелась вдребезги.

Я стоял молча, с ледяным спокойствием наблюдая, как по дорогому паркету рассыпаются дымящиеся крупинки вареной гречки, смешиваясь с подливой от печени. Тишина в кабинете стала звенящей. Только Бестужев за спиной судорожно втянул воздух.

— Иди, Бестужев! — прикрикнул я на него.

Дверь захлопнулась… Может ввести строгий к исполнению придворный этикет? Сколько шагов, как смотреть, стоять, дышать… Во Франции такой уже должен быть. А у нас, словно и не просвещенный абсолютизм вовсе.

— Я так понимаю, — медленно, процеживая каждое слово, произнес я, глядя на трясущуюся служанку, — поужинать мне сегодня так и не удастся?

Я медленно перевел тяжелый взгляд с рассыпанной по паркету еды на застывшую служанку. Вот вправду же… обидно за гречку и печень. Есть хочу! Причем чего-то с кровью, как бы это не звучало зловеще.

На звуки в спальню уже вбежала стража. Два гвардейца, один из которых был Степан Апраксин, пасынок Ушакова, ждали приказов.