Меткий стрелок. Том V (СИ) - Вязовский Алексей

— Прошу вас, господа, не стойте без дела, — его голос, усиленный рупором, разносился над толпой, — кто готов помочь в великом деле строительства новой России, прошу ко мне!

И к нему потянулись. Один за другим к столу подходили уважаемые люди, чьи имена были известны всему Петербургу.

Я наблюдал за всем этим с балкона Зимнего дворца. У меня был с собой театральный бинокль, позволявший рассмотреть каждую деталь, каждое лицо в этой бурлящей толпе. Внизу, в отдалении, сгруппировались плотные ряды полиции, их шапки, покрытые инеем, тускло поблескивали в мутном свете дня. И это вызывало у меня тревогу.

Рядом стоял верткий, шепелявый комендант дворца по фамилии Зиновьев. Тоже с биноклем. Он то и давал мне комментарии так сказать в режиме реального времени. Я видел, как к Кузьме поднимается седовласый, с благородной осанкой человек — Анатолий Федорович Кони, Прославленный юрист, сенатор, чье имя было синонимом справедливости и честности. Его присутствие на митинге придавало движению особую значимость, легитимность. Рядом с ним, с одухотворенным лицом и горящими глазами, поднимался философ Владимир Сергеевич Соловьёв. Спустя час подошел профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Тоже поставил подпись под резолюцией митинга. Кто только не побывал на площади… Мережковский, изобретатель радио Попов… Последнего я взял в оборот — комендант сбегал, пригласил его в Зимний на чашку кофе. А уже в малахитовой гостиной, я представился, развернул перед изобретателем целую эпическое полотно под названием «развитие радиопромышленности в России». Свой завод оборудования, вышки по всей стране, центральный узел радиовещания… Впечатлил. Больше даже тем, что принимал его в месте, где императоры встречались с послами и именитыми подданными. Договорились о создании товарищества на вере — я обеспечиваю финансирование и закупку западного оборудования, станков, Попов двигает проект в качестве директора.

Уже под вечер, Кузьма принес устав движения «1 февраля». Составил его Кони, даже успели проголосовать на митинге. Пункты были четкими и понятными: полная поддержка манифеста, требование выборности Сената, дальнейшее развитие идей конституции и судебной системы. Уже разговаривая с Поповым, я краем уха слышал, как толпа ликовала, каждое новое предложение встречалось громом аплодисментов и одобрительными возгласами.

Но была в этой бочке меда и ложка дегтя. Ее мне по телефону озвучил полковник Зуев.

— Граф, генерал-губернатор Петербурга Клейгельс вызвал казачью команду. Приказал разогнать митинг на дворцовой площади. Думаю, он получил телеграмму от Владимира Александровича. А может еще и от Сергея Александровича.

Я выругался про себя. Разгон митинга был бы катастрофой, которая могла перечеркнуть все, чего я добивался. Небось не обойдется без крови… Немедленно, без промедления, я бросился к выходу. Запрыгнул в свою экипаж, что уже ждал меня у парадного подъезда. Кучер, привыкший к моим стремительным перемещениям, тут же хлестнул лошадей, и сани помчалась по улицам, направляясь к зданию генерал-губернаторства на Мойке.

По дороге я прокручивал в голове варианты. Клейгельс — человек старой школы, исполнительный, но не лишенный прагматизма. Ему нужна была веская причина, чтобы отступить от указаний великих князей. И этой причиной не могло быть только гуманизм. Тут надо что-то другое придумать…

Генерал-губернатор Санкт-Петербурга Николай Васильевич Клейгельс принял меня почти сразу, его лицо было пунцовым от напряжения, а руки, лежавшие на столе, заметно подрагивали. Он, должно быть, сам понимал всю тяжесть своего решения.

— Ваше сиятельство! — воскликнул он, едва я вошел, — Зачем вы здесь⁈

— Остановите казаков, Николай Васильевич! — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Немедленно! Это будет кровавая баня.

Клейгельс скрипнул зубами.

— Но толпа… Она может потерять контроль и начать буйствовать!

— Это не толпа, Николай Васильевич, — резко оборвал я его, — это весь цвет Петербурга. Ученые, юристы, писатели, инженеры. Вы что, хотите расстрелять их? Хотите, чтобы ваше имя вошло в историю как имя мясника, который утопил в крови надежды русского народа?

Генерал-губернатор вздрогнул, его взгляд стал еще более растерянным. Он, кажется, не ожидал такой прямолинейности, такого жесткого давления.

— Вы порядочный человек, Николай Васильевич. Если не дай бог дойдет до крови, то это не только навредит царю, это навредит и вам. Вас снимут с должности, отдадут под суд, и все ваши заслуги будут забыты.

Я сделал паузу, давая ему время переварить мои слова.

— Что же делать? — наконец, произнес он, его голос был глухим.

— Прикажите казакам вернуться в казармы, — ответил я. — А мне поручите взять ситуацию под контроль. Я сам переговорю с представителями митингующих.

— У них уже есть представители⁇

— Да. Резолюцию составлял Кони. Подписали Попов, Соловьев, Мережковский…

— Действительно, все уважаемые люди

— О чем я вам и толкую! Не какие-то революционеры или бомбисты.

Клейгельс, тяжело вздохнув, кивнул. Он взял со стола телефонную трубку, начал вызывать барышню-телефонистку. Наконец, его соединили с нужным номером, и я услышал, как он отменяет свой приказ. Камень свалился с моей души!

(1) «Трехклассная аристократия» — это лица, занимавшие в «Табели о рангах» первые три классные должности.

Глава 18

Едва я покинул кабинет генерал-губернатора, как тут же направился на дворцовую площадь. Там, у самых ворот Зимнего дворца, меня уже ждали представители движения. Это были те самые Анатолий Федорович Кони, Владимир Дмитриевич Набоков (старший), Сергей Федорович Платонов и Федор Измайлович Родичев — видный земский деятель и либерал. Рядом стоял Кузьма, который мне тайком подмигнул — мол все на мази.

Мы прошли в Зимний, оказались в той самой малахитовой гостиной, где мы общались с Поповым.

— Господа! — начал я, обращаясь к ним. — Нам сейчас нужно показать нашу политическую важность и необходимость стране.

Кони, с его проницательными глазами, внимательно слушал, его губы сжались в тонкую линию.

— Что вы предлагаете, граф? — спросил он, закуривая

— Составить для Его величества петицию по принципам выборов в новый Сенат, — ответил я, — Не откладывая дела в долгий ящик. Этот документ должен стать нашей отправной точкой, нашим требованием, которое мы предъявим царю.

Я обрисовал им основные принципы, которые должны были лечь в основу петиции.

— Выборы должны быть прямыми, тайными и беспартийными, — начал я, — по одному человеку от каждой губернии. От Петербурга и Москвы — по два представителя, учитывая их особую роль в жизни империи.

Набоков, журналист, тут же подался вперед.

— Беспартийными? Но почему, граф? Разве партии не являются естественным выражением политической воли общества?

— Партии сейчас будут только раскачивать лодку, — ответил я, — Особенно левые. А нам нужна стабильность. Пусть пока не будет партий, пусть будут только люди, избранные по своим личным качествам, по своему авторитету, а не по партийной принадлежности. Я допускаю возможность создания фракций в Сенате. Это позволит сенаторам объединяться по политическим интересам, не создавая при этом жестких партийных структур, которые будут диктовать свою волю.

Платонов, кивнул, его взгляд был задумчивым:

— Вполне разумно для начала. Партии можно и потом прописать. Собственно, Сенат и примет особый закон для этого.

Все дружно согласились с этой идеей.

— Требования к сенаторам, — продолжил я, — должны быть четкими. Избираются мужчины старше тридцати. Обязателен материальный ценз, пусть не слишком высокий, но достаточный, чтобы отсечь самых радикальных. Собственное домовладение пойдет?

Новые кивки.

— И, конечно, срок проживания в губернии. Не менее пяти лет. Это, кстати, поможет нам отодвинуть подальше эмигрантов, которые могут приехать из-за границы с целью дестабилизации ситуации. Нам нужны люди, которые пустили корни в русской земле, которые болеют за свою губернию и за страну, а не временщики.