Как я строил ТехМаш (СИ) - Симович Сим

— Видел, Лидочка, — абсолютно спокойно, без единой лишней эмоции в голосе ответил я, снимая темно-графитовый пиджак и небрежно бросая его на спинку дивана. — Балет красивый. Музыка гениальная. А Горбачев просто отдыхает в Форосе. Кофе мне двойной заваришь, милая? Без сахара.

Старый коммунист Потапов едва не подавился валидолом, вылупившись на меня снизу вверх:

— Виктор Сергеевич! Какой, к черту, кофе⁈ В стране открытый военный переворот! Власть забирают генералы и жесткие партийцы-консерваторы! Старая гвардия возвращается! Они сейчас гайки закручивать начнут — и закроют все наши бартерные схемы, заморозят коммерческие счета и отменят нашу приватизацию! Нас же всех под трибунал пустят за наведение капиталистических порядков и связи с криминалом! К стенке поставят!

— Семен Игоревич, — я плавно опустился в свое кресло, достал из пачки сигарету Camel и со щелчком открыл золотую зажигалкой Ronson. — Во-первых, отставить панику. Вы главный инженер, а не кисейная барышня. Паника и суета в нашем бизнесе — это потеря концентрации и прямой убыток. Во-вторых, этот ваш опереточный ГКЧП с трясущимися с похмелья руками Янаева продержится максимум три дня. Поверьте моему инсайду. А в-третьих…

Я с наслаждением выдохнул сизую струю дыма к высокому потолку, и на моем лице расцвела та самая хищная, озорная и невероятно уверенная улыбка, которую на заводах Новосибирска уже научились узнавать и уважать.

— А в-третьих, господа, эти три дня абсолютного паралича и ступора государственной власти — это величайший подарок, который только могла преподнести нам судьба в этой игре! Это джекпот! Мы монетизируем этот хаос.

Шевцов высунул мокрый нос из своего угла, с немым изумлением глядя на меня, как на спятившего:

— Подарок⁈ Виктор Сергеевич, вы в своем уме⁈ В Горисполкоме и Обкоме с шести утра телефоны молчат! Все чиновники по кабинетам изнутри закрылись, носа не кажут! Никто ни одной бумаги не подписывает, все сидят у телевизоров, пьют корвалол с водкой и с ужасом ждут, чья возьмет — Янаев или Ельцин! Кому присягать!

— Вот именно, Коленька! Зришь в корень! — я удовлетворенно ткнул в него сигаретой. — Они сидят в своих дубовых кабинетах, испуганные до полусмерти, с мокрыми штанами и полной политической прострацией в головах. Они понятия не имеют, кто их завтра расстреляет, а кто наградит. А когда советский чиновник смертельно напуган за свою шкуру и не знает, кому завтра молиться — ему можно подсунуть на подпись абсолютно любой документ, гарантирующий ему личное алиби. Врубаешься в схему?

Потапов и Шевцов ошарашенно переглянулись. До закостенелых, привыкших ходить строем советских мозгов моих замов масштаб открывшейся комбинации доходил с огромным скрипом.

В моей прошлой жизни опытного кризис-менеджера из двухтысячных это явление называлось «окном правового вакуума». Когда верхний, федеральный уровень управления рушится в кровавый хаос, побеждает и забирает все только тот, кто сохраняет холодную голову и агрессивно переписывает под себя самые жирные материальные активы на местах.

— Лидочка! — звонко скомандовал я, резко поднимаясь из-за стола. Время пошло на часы. — Вызывай к двенадцати ноль-ноль всю нашу юридическую службу и архивариусов! Доставай из закрытого сейфа все наши отказные заявки по землепользованию, расширению цехов, долгосрочной аренде и льготам, которые Обком тормозил полгода. Потапов!

— Я! — рефлекторно, по-солдатски вытянулся главный инженер, забыв про возраст.

— На заводе немедленно объявляешь режим повышенной производственной готовности. Никаких забастовок, никаких митингов и политики! В цехах запускаешь третью смену. Мужикам объявить лично: кто начнет митинговать на площади вместо работы — лишается премии по экспортным «семеркам» навсегда и вылетает за забор по статье. Нам нужно показать напуганным городским властям, что гудящий «ТехМаш» — это единственная стабильная, надежная сила в этой проваливающейся в хаос области! Мы — их оплот!

— Сделаем, Виктор Сергеевич! — в глазах Потапова животный страх мгновенно уступил место привычной, успокаивающей инженерной дисциплине. — Цеха работать будут как часы!

— Николай Петрович, за мной! Берем служебную «Волгу» и портфель с документами. Поехали легально грабить государственную бюрократию, пока она не опомнилась!

Монументальное здание Горисполкома на площади Ленина казалось полностью вымершим.

На огромной правительственной парковке стояли редкие персональные машины. В длинных коридорах с красными ковровыми дорожками царила гнетущая полутьма — даже свет включили не везде. Из-за массивных закрытых дверей кабинетов доносились лишь глухие, тревожные звуки телевизионных трансляций «Лебединого озера». Чиновники всех мыслимых рангов — от мелких специалистов до могущественных зампредов — пребывали в состоянии полнейшего политического ступора. Никто не знал, придут ли завтра утром за ними чекисты с ордерами на арест за либерализм, или ельцинские комиссары с люстрацией за поддержку хунты.

Я шел по длинному коридору третьего этажа уверенным, звонким, хозяйским шагом. Мой темно-графитовый пиджак сидел идеально, кожаный портфель с выверенными документами спокойно покоился в руке, а взгляд излучал такую несокрушимую, властную силу, перед которой московские уличные ураганы казались мелкими сквозняками.

Зампред Горисполкома по землепользованию и коммунальному имуществу — холеный, пятидесятилетний партийный аппаратчик Василий Порфирьевич Голощапов — сидел в своем огромном кабинете за заваленным бумагами столом. Лицо у чиновника было серым, отекшим, галстук сбит набок, а перед ним стоял полупустой стакан, от которого разило отнюдь не минералкой, а коньяком вперемешку с валерьянкой.

Когда я без стука, бесшумно переступил порог, Голощапов вздрогнул всем телом так, будто в его кабинет вошел расстрельный отряд КГБ.

— В-Виктор Сергеевич? — пролепетал зампред, судорожно пытаясь прикрыть какой-то листок папочкой. — Вы… вы откуда⁈ Вы что, радио не слушаете⁈ В Москве ГКЧП! Танки Кантемировской дивизии! Горбачев изолирован! Власть меняется!

— Добрый день, Василий Порфирьевич. Рад видеть вас на боевом посту, — я плавно опустился в кресло напротив, закинув ногу на ногу и неспешно достал «Кэмел». — Радио я слушал. Отличный балет, успокаивает нервы. Но власть в далекой Москве меняется каждый день, а реальное производство на «ТехМаше» должно работать без сбоев.

— Какое производство⁈ Какая работа⁈ — истерично всплеснул руками Голощапов, и на его лбу выступила испарина. — Мне звонили из Управления! Все операции с муниципальным имуществом, все аукционы строго заморожены до особых, письменных распоряжений ГКЧП! Страна на военном положении!

— А вы лично эти распоряжения видели, Василий Порфирьевич? С мокрой печатью? — с чарующей, неотразимой и пугающей улыбкой прищурился я, выдыхая струйку дыма прямо в центр стола. — Вам шифротелеграмма с личной подписью Янаева пришла? Или, может, танки Ельцина уже стоят под окнами вашего кабинета в исполкоме и целятся в окно?

Голощапов судорожно сглотнул, вытирая липкий пот со лба.

— Н-нет… Ничего не приходило… Связи с Москвой третьи сутки нет. Только телевизор. Мы отрезаны.

— Вот именно, Василий Порфирьевич! — я резко подался вперед, опираясь локтями о полировку и понизив голос до жесткого, гипнотизирующего полушепота следователя. — Никаких внятных распоряжений нет. А завтра или послезавтра ситуация обязательно разрядится. И кто-то из победителей в Москве непременно, жестко спросит: а чем конкретно занимался заместитель председателя Новосибирского Горисполкома товарищ Голощапов в эти решающие, судьбоносные дни для Родины? Испуганно сидел под столом и трусливо саботировал работу крупнейшего оборонного завода Сибири⁈

Зампред бледнел прямо на глазах, приобретая цвет старого пергамента. Моя психологическая ловушка, расставленная на страхе чиновника перед ответственностью, захлопнулась с идеальной, хирургической точностью.

— Я… я не саботировал! Я ждал инструкций! — зазаикался чиновник.