Медоед 13 (СИ) - Гудвин Макс

Рокоча в моих руках, РПК превращал их задние ряды в Цигму. И тут что-то ударило мне в голову. И я кубарем полетел на лестничный пролёт, а глаза заливала Цигма. Вспышки не потребовалось, чтобы я, пригнувшись, отполз пониже от своей позиции. Со стороны Барона работал снайпер. Сквозь звенящие в голове мысли я услышал еще выстрел, и пулемёт «Максим» снова замолк.

А внизу доносились шумы боя — враг прорвался в холл.

Шатаясь я спустился вниз и занял позицию на лестнице, между пролётами, и, уперев РПК в перила, зажал спуск.

В сплошной белой дымке, будто кто-то бросил дымовую гранату со светящимся веществом, внизу шла страшная рубка.

Голые, вооружённые чем попало люди колошматили друг друга. И по первости я ещё выбирал цели, но понял, что те, кто сражаются на моей стороне, уже откатились вглубь здания, и долбил в дымку из Цигмы почти вслепую.

Сладкая вонь с ментолом была тут везде, и вызывала тошноту. Настолько её было много, что теперь она казалась горькой и вонючей. Да, в больших масштабах она ощущалась так, как и должна была ощущаться.

Я зажал спуск в дымку, скашивая бегущих. В один момент противник развернул «Максима», но я прошил его очередью, шепнув РПК: «Бронебойные».

Окружающие меня крики боли не прекращались, сплошной мат и вонь Цигмы стали теперь моим миром. И в какой-то момент всё затихло. В этом бою я менял магазины, а у армии Ямамото они просто заканчивались, однако и на улице слышался мат сосателей противника, перепирающихся друг с другом.

— Эй, внутри, выходи, с-сука!

— Есть кто стоячий⁈

— Иди посмотри!

— А почему я?

— Ямамото! — скомандовал я куда-то вниз. — Обеспечить перезарядку оружия у уцелевших!

— Хай! — донеслось снизу.

А я снял свой шлем с головы. Он был пробит и спереди, и сзади. Пуля прошла насквозь, не убив меня — или убив, но не полностью. И, надев шлем на ствол РПК, я пополз по лестнице наверх, чтобы высунуть его в зону, где работал по мне снайпер.

И в этот же миг шлем слетел со ствола, сбитый выстрелом. А я вытащил оружие и воззвал к точному выстрелу, приблизив для своего взора позиции противника втрое.

В пятиэтажном здании напротив были черти. Они торчали открыто, нагло, много. Но я скользнул взглядом туда, откуда, по моему расчёту, прилетела пуля, — судя по отлёту шлема, — и увидел.

Он стоял в глубине здания на каких-то коробках. И снова целился, но в этот раз я зажал спуск первым. И внутри пятиэтажки вспыхнул облаком Цигмы их снайпер. А я перевёл прицел на наглецов с оружием в ближайших окнах, зажимая спуск. Мои короткие очереди косили их, превращая в светящийся пар. Одного за другим. Пока матершинные крики одних не заставили других залечь в домах. А искомой сороконожки нигде не было.

— Ямамото, максимально снаряжай магазины, все магазины! — кричал я снова.

— Хай! — донеслось снизу.

А я вновь пальнул по грузовику, уже по другому, и огонь так же вспыхнул, подсвечивая сплошную дымку. Перед театром драмы стоял настоящий туман. Основные силы противника расположились где-то за ним, возможно, в пятиэтажном здании напротив.

— Как долго растворяется Цигма? — спросил я вниз, и переводчик меня услышал.

— Не растворяется, нижайший Истребитель Медоед, её надо собрать всю, а то Молоха привлечём.

— Как её собрать, её же до хера там? — спросил я.

— Есть Цигмасоалки, я о них только слышал. Их на революции поставляют, на войны в других карманах Ада. У нас в Подворонеже таких нет, наверное.

— Как скоро Молох может появиться? — спросил я.

— Я его не видел никогда, но говорят, он развоплощение за сто километров чует, — было мне ответом.

— Если оно или он придёт, нам это чем угрожает? — снова пытал я.

— Молох неуязвим почти. И всегда голоден.

— Ясно, — произнёс я. — Только фольклор, и никакой конкретики.

В любом случае нам держать позиции до прихода Осьминога минимум трое суток.

— Ямамото, обеспечить свободными силами сбор доступной Цигмы!

— Хай! — было мне ответом.

И через пяток минут начала появляться наша тля, которая руками в бутылки запихивала, словно жидкую кашу, эту Цигму. Начали они с холла, постепенно очищая пространство. Но такими темпами они не справятся и за месяц не то что с улицей — с холлом, который в сравнении был кратно меньше.

— Переводчик ко мне! — приказал я.

И он подполз ко мне на ступени, тоже пригибаясь, как и я. Видимо, находиться выше начальника было смертельно опасно.

— Да, нижайший?

— Если я это понимаю, что это привлечёт Молоха, значит, и Мейновер это понимает?

— Скорее всего, — закивал переводчик.

— Что сделает Барон, если он уверен, что скоро придёт Молох?

— Известно что. Сбежит! — усмехнулся он.

— Бля, а мы почему не бежим тогда? — спросил я.

— Бегство от господина — верная гибель! От рук господина.

— А Молох не верная? — уточнил я.

— У нас господин есть, чтобы такие вещи решать! — заулыбался переводчик.

— Тот Молох хоть разговаривает? С ним договориться можно?

— Я слышал один раз, что где-то далеко отсюда кто-то договорился с Молохом, и Молох примкнул к его воинству, но он был из демонической знати.

— Понято, — произнёс я, жестом отправляя переводчика вниз.

Мои черти ждут одного из двух: либо что меня убьют, либо что я прикажу отступить с театра драмы. Барон, скорее всего, уже отступил, сам, а чертей своих оставил меня караулить. Чертей он не жалеет. И мне отступать самому — такое себе, потому как потом снова придётся штурмовать сие здание, но позже.

Вывод напрашивался сам собой: отойти самому, оставив оборонять Цигму сосателей и Ямамото.

— Дипломата ко мне! — прокричал я.

И эта команда прокатилась по зданию, но уже с матом.

Вскоре и Дипломат был доставлен ко мне. У него был старенький АКС, а белая майка была пропитана Цигмой. Видать, ранение словил в бою.

— Как Мейновер говорил через тебя? — спросил я.

— Он просто вселялся в мою голову, нижайший, — произнёс Дипломат.

— Мне нужно видеть его, как он выглядит! — потребовал я.

— Так сейчас. Слеплю, я его хорошо помню, я сейчас, — выдал он и, сбегав на первый этаж, вернулся с облаком Цигмы. — Вам только лицо или в миниатюре?

— Ты точно — точно слепишь? — спросил я, понимая, что сейчас чертяка сейчас будет лепить мне из Цигмы образ Барона.

— Обижаешь, нижайший.

С этими словами он принялся лепить. Он ваял прямо передо мной, пальцами и даже дул на белое облако, делая его цветным. И вот передо мной было очертание упитанного лица.

— Могу чуть поживее сделать, — предложил Дипломат.

— Ты где так научился с этим работать? — спросил я.

— Давно занимаюсь. До сосателя я тлёй-скульптором был… Умер от неудачной любви, меня…

— Замолчи, — попросил я. — Делай его «живым».

И пальцы чёрта, словно руки Чумака с экрана телевизора, скользили мимо дымки, а получившееся лицо начало хмуриться, губы шевелиться. И в какой-то момент оно открылось, как четырёхлепестковый цветок, только внутри вместо пестиков и тычинок были зубы с глоткой, полной голодных пиявок.

— Я понял. Спасибо, — и только я это сказал, как произошла вспышка, и меня ослепило и оглушило, а внутри возникла тоска и печаль, а всё, что я напридумывал, показалось бессмысленным.

Дипломат же вообще упал на лестницу и закрыл глаза и уши руками, из-под которых струилась свежая Цигма.

— Нижайший, бля! — закричал Переводчик. — Нижайший, не говори это слово, заменяй на «злодарю» или «ненависть». Ты ж сытый, ты нас всех убить можешь.

— Одним словом? — не понял я.

— Это не слово, это молитва. О спасении души. Она открывает врата к высоким вибрациям. Нам повезло, что тут столько Цигмы, иначе бы беда неотвратимая была бы.