Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

И стоило легким саням Варвары скрыться за поворотом, как с тракта начала накатывать тяжелая звуковая волна, низкочастотный гул. Топот десятков копыт, скрип амуниции, гортанные окрики, не терпящие возражений. Иван мгновенно подобрался, рука скользнула к поясу, а караул зашевелился.

В аллею, взметая снежные вихри, на полном ходу влетел имперский кортеж.

Я застыл на верхней ступени крыльца. По неписаным законам этикета визит особы императорской крови в частное владение без уведомления — событие из ряда вон выходящее. Либо высочайшая милость, граничащая с самодурством, либо прелюдия к опале и аресту.

Четверка вороных в звенящей серебром сбруе вынесла к дому огромные крытые сани, обитые темно-зеленым бархатом, с золотым вензелем на дверце. Эскорт оцепил двор, отсекая моих людей. Бледный как полотно Иван, отступил в тень колонны. Я заметил, как в слуховых окнах мансарды мелькнули стволы — «волкодавы» графа Толстого взяли процессию на прицел. Пришлось сделать резкий жест рукой: отставить. Не хватало с перепугу стрельбу начать.

Лакей в ливрее с двуглавым орлом, спрыгнув с запяток, распахнул дверцу и опустил подножку. На снег ступила Великая княжна Екатерина Павловна.

Судя по всему при ней не было ни мужа, принца Георга, чье присутствие обязательно по протоколу, ни фрейлин — только офицеры личной охраны. Это скандал. Вызов обществу. Вот же сумасбродка.

Соболья шуба до пят, бархатная шапочка с дерзким пером, муфта из горностая — она выглядела как полководец перед штурмом. Мороз навел румянец на щеки, правда глаза горели тем же холодным, хищным огнем, что и во время нашей безумной гонки по набережной.

— Ваше Императорское Высочество! — сбежав по ступеням, я склонился в поклоне. — Какая… неожиданная честь. Мой дом скромен, однако…

— Оставьте, мастер, — небрежный взмах руки, затянутой в лайковую перчатку, прервал приветствие. Голос звенел. — Мне душно в стенах. Во дворцах душно, в каретах душно… Я хочу воздуха. Пройдемся.

Интонация не подразумевала дискуссии. Это приказ.

Не оглядываясь на свиту, она двинулась вглубь парка. Офицеры застыли у саней, превратившись в статуи, и лишь двое адъютантов скользнули следом, соблюдая почтительную дистанцию в тридцать шагов: видеть, но не слышать.

Я пристроился рядом, стараясь попадать в такт ее быстрому, нервному шагу. Ситуация складывалась двусмысленная и опасная. Прогулка наедине, в заснеженном парке, на глазах у охраны — любой слух, рожденный после этого променада, может стоить мне головы.

— Вы помните нашу поездку, Григорий? — спросила она, глядя строго перед собой.

— Такое трудно забыть, Ваше Высочество. Мы едва не разнесли половину Дворцовой площади. И обеспечили сединой половину Петербурга.

— Это было великолепно, — с улыбкой выдохнула она вместе с облачком пара. — Скорость. Мощь. Ощущение полета и неуязвимости. Я не спала две ночи, вспоминая все это.

Резко остановившись у старого дуба, она развернулась ко мне всем корпусом.

— Мне нужна эта машина, мастер. В Твери.

Тяжелый вздох подавить не удалось. Ожидаемо. Каприз монаршей особы.

— Ваше Высочество, самобеглая коляска — это «черновик» в металле, телега на колесах. Кулибин собирал его штучно, подгоняя детали по месту. Аппарат капризнее необъезженного арабского скакуна: требует регулировки каждые десять верст, жрет спирт и масло ведрами, а управляется далеко не кучером. В Твери нет ремонтной базы. Это красивая и бесполезная игрушка.

— Мне плевать! — отрезала она, прищурившись так, что глаза превратились в бойницы. — Наймите, обучите, выпишите мне хоть дюжину немцев с инструментами! Я плачу. Золотом, землями — назовите цену.

— Вопрос не в деньгах…

— Вопрос именно в них! И в том, что они могут купить.

Она шагнула ко мне вплотную. Очень двусмысленный жест. Меня накрыло ароматом ее духов. Она смотрела снизу вверх, но ощущение складывалось обратное: будто на коленях стою я.

— Вы мыслите узко, Григорий. Я не собираюсь кататься по парку, пугая ворон. Эта машина должна стать моим знаменем.

Речь ее ускорилась, стала страстной, слова наскакивали друг на друга.

— Тверь — это болото. Скучная, сонная провинциальная трясина, куда меня, по сути, сослали. Чтобы не мешала здесь, в Петербурге. Чтобы сидела тихо, рожала детей и вышивала бисером, пока мужчины кроят карту мира. Но я не собираюсь гнить заживо! Я сделаю из Твери новую столицу. Центр силы. Центр моды, мысли, дерзости.Именно вы зародили во мне эти мысли!

Ее рука сжала мое предплечье прямо поверх шубы. Железная хватка.

— Матушка правит традицией. Она заперлась в Гатчине, окружила себя старухами, иконами и тенями прошлого, цепляясь за старое, как утопающий за обломок мачты. Александр… Александр вечно колеблется, ищет компромиссы. Я же буду править будущим.

В голосе звенела неприкрытая гордыня, граничащая с фанатизмом.

— Тверь станет витриной новой России. И мне необходим символ этой новизны. Золоченая карета с шестеркой лошадей — анахронизм. Мне нужен медный зверь, обгоняющий ветер. Машина, не знающая кнута. Я въеду в Тверь на этом чудовище, и пусть все видят: пришло новое время. И это время — мое.

Я отступил на шаг, вежливо высвобождая руку. Бросило в жар. Меня втягивали в династическую войну Романовых.

— Ваше Высочество, — мой тон стал жестким, да и плевать. — Вы осознаете масштаб просьбы? Вы требуете оружие. Политическое оружие против… устоев. Против авторитета вашей матери.

— Я прошу эту вашу «машину».

— Нет. Вы хотите манифест. И хотите, чтобы под ним стояла моя подпись. Вы загоняете меня меж двух огней. Если я поставлю вам машину, Императрица воспримет это как вызов. Как предательство. Она только что даровала мне протекцию, а я вооружаю ее дочь, явно наперекор ей?

Взгляд глаза в глаза.

— Вы планируете использовать меня в борьбе за влияние?

Екатерина медленно, тягуче улыбнулась. Стянув перчатку, она голой ладонью накрыла мою руку. Пальцы скользнули по рукаву и коснулись кожи.

— Вы умны, мастер. Именно поэтому вы мне необходимы.

Шаг вперед. Дыхание коснулось лица.

— Да, риск велик. Но разве не вы создали «Небесную реку» вопреки всему? Разве не вы неслись со мной по площади, поставив на кон голову?

Голос стал обволакивающим и вкрадчивым.

— Мария Федоровна ценит вас, но боится. Ее цель — держать вас на коротком поводке. Я же предлагаю полет. Предлагаю роль архитектора нового мира. Моего мира.

Ее палец провел по лацкану моего сюртука, там, где при параде должен сиять вензель. Она снова положила свою ладонь на мою руку.

— Неужели вы откажете даме? — шепот на грани слышимости. — Готовой сделать вас своим… главным мастером?

Соблазнение? Вот уж чего я точно не хотел. Вляпался по самое не балуй.

Отказать — нажить врага в лице бешеной, мстительной княжны. Согласиться — предать ту, кто обеспечил мою безопасность, при этом обладающую значительно большей властью.

Она вербовала меня в соучастники бунта. Она хотела моими руками создать символ новой власти, бросить перчатку традициям, Гатчине, самой вдовствующей Императрице. Мария Федоровна, даровавшая мне вензель и протекцию, подобных жестов не прощает. В ее глазах это будет измена.

Однако отказать Екатерине Павловне здесь и сейчас означало самому залезть в петлю. Эта женщина из той породы, что сжигает города ради минутного каприза.

Медленно я снова высвободил руку.

— Ваше Императорское Высочество, — пульс бил в виски набатом. — Вы требуете оружие. Но вы не умеете его обслуживать.

Екатерина вскинула подбородок, ноздри хищно раздулись.

— Вы все же смеете дерзить мне, мастер?

— Я смею озвучивать риски, — отрезал я. — Вы грезите о триумфальном въезде, а требуете от меня необъезженного механического монстра. Итог предсказуем: поломка на первой же версте. Вы получите фарс, лопнувший провод, заклинившая ось, лицо в саже и хохот толпы. Гонять по весенней распутице — это глупость для авторитета короны.