— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. До моего решения — никаких новых арестов по наркомату Орджоникидзе. Ни одного. Это понятно?
— Понятно, товарищ Сталин.
— Свободен.
Ежов вышел — быстро, не оглядываясь. Сергей смотрел ему вслед.
Он только что бросил вызов. Открыто, прямо. Ежов понял — и не забудет.
Опасно? Да. Но отступать было нельзя. Если сейчас дать слабину — Ежов сожрёт Серго. А потом — доберётся до других.
Нужно было держать линию.
Материалы принесли к вечеру — одиннадцать папок, одиннадцать судеб.
Сергей читал до глубокой ночи. Протоколы допросов, показания, рапорты. Знакомая картина: признания под давлением, оговоры, домыслы.
Павлуновский Иван Петрович, заместитель наркома. Обвинение: участие в «антисоветской вредительской организации». Доказательства: показания трёх арестованных, которые якобы видели его на «конспиративных встречах». Сами «свидетели» — люди, арестованные по другим делам, готовые подтвердить что угодно, лишь бы прекратить пытки.
Гуревич Семён Яковлевич, начальник главка. Обвинение: шпионаж в пользу Германии. Доказательства: служебная переписка с немецкими инженерами по техническим вопросам — в рамках контрактов на поставку оборудования. Обычная рабочая переписка, превращённая в «шпионские контакты».
И так — по каждому. Натяжки, домыслы, фальсификации.
Сергей откладывал папки одну за другой, делая пометки. К утру картина сложилась.
Из одиннадцати арестованных — ни один не имел реальных доказательств вины. Всё — сфабриковано. Всё — построено на выбитых показаниях.
Вопрос: что делать?
Освободить всех — риск. Ежов взбесится, побежит жаловаться в Политбюро. Начнутся вопросы, подозрения. «Почему Сталин защищает вредителей?»
Оставить в тюрьме — подлость. Эти люди невиновны. По крайней мере — в том, в чём их обвиняют.
Компромисс?
Сергей думал до рассвета. Потом — принял решение.
Девятого февраля он снова вызвал Ежова.
— По твоим материалам, Николай Иванович. Я изучил.
Ежов напрягся.
— Слушаю, товарищ Сталин.
— Четверых — освободить. Павлуновский, Гуревич, ещё двое — вот список. Дела прекратить за недоказанностью.
Ежов взял список. Руки чуть дрожали.
— Товарищ Сталин, это… это ключевые фигуры заговора…
— Это ключевые специалисты, которые нужны стране. Доказательств их вины — нет. Показания арестованных — не доказательство.
— Но они сами признались…
— Под давлением. Ты же знаешь, как это работает, Николай Иванович. Не делай вид, что не знаешь.
Ежов молчал.
— Четверых — освободить, — повторил Сергей. — Остальных — продолжать следствие. Но без физического воздействия. Я хочу понять, есть ли там что-то реальное.
— А если нет?
— Если нет — тоже освободить.
Ежов смотрел на него — не моргая, не отводя глаз. Челюсть стиснута, желваки ходят. Не страх, не покорность. Что-то похожее на ненависть.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. Я хочу видеть еженедельные отчёты по всем арестам. Кто, за что, какие доказательства. Лично мне, каждый понедельник.
— Это… это большой объём работы, товарищ Сталин.
— Справишься. Или найду кого-то, кто справится.
Ежов вздрогнул. Угроза была понятна.
— Справлюсь, товарищ Сталин.
— Хорошо. Свободен.
Вечером девятого февраля — звонок от Серго.
— Коба, Павлуновского отпустили! И Гуревича! Что происходит?
— Я разобрался с их делами. Обвинения не подтвердились.
Пауза.
— Ты… ты это сделал?
— Да.
— Коба… — голос Серго дрогнул. — Спасибо. Я не знаю, как…
— Не благодари. Это моя работа — следить, чтобы невиновных не сажали.
— Но Ежов…
— Ежов делает, что ему говорят. Пока.
— Пока?
Сергей помолчал.
— Серго, послушай меня внимательно. Ежов не успокоится. Он отступил — но не сдался. Будет искать другой подход, другие рычаги. Тебе нужно быть осторожным.
— В каком смысле?
— Во всех. Следи за окружением. Не давай поводов. И если что-то заметишь — звони мне. Сразу.
— Ты думаешь, он полезет напрямую?
— Не знаю. Но исключать не могу.
Серго молчал. Сергей слышал его дыхание — тяжёлое, неровное.
— Коба, я устал. Устал бояться. Каждый день — кого ещё арестуют? Каждую ночь — не придут ли за мной?
— Знаю.
— Как ты это выдерживаешь?
Сергей усмехнулся горько.
— А у меня есть выбор?
— У всех есть выбор, Коба. Всегда есть.
Сергей промолчал. Он понял, о чём говорит Серго. О том выборе, который сделала Надежда Аллилуева в тридцать втором. О пуле, которая решает всё.
— Серго, послушай меня. Ты мне нужен. Живой. Работающий. Страна не справится без твоих заводов. Армия не получит танков и самолётов. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда держись. Ради страны. Ради себя. Ради меня.
Пауза.
— Хорошо, Коба. Буду держаться.
— Вот и правильно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Щелчок в трубке. Тишина. Сергей слушал гудки, пока линия не оборвалась.
Серго на грани. Это было очевидно. Ещё немного давления — и он сломается. Как Надежда. Как многие другие.
Нельзя допустить.
Следующие дни Сергей провёл в постоянном напряжении.
Он следил за Серго — через Поскрёбышева, через охрану, через общих знакомых. Узнавал, как тот себя чувствует, с кем встречается, о чём говорит.
Серго работал — много, лихорадочно. Ездил по заводам, проводил совещания, требовал, кричал, добивался. Как будто пытался заглушить страх работой.
Но страх никуда не уходил. Сергей видел это в отчётах: Серго плохо спал, почти не ел, срывался на подчинённых. Нервы были на пределе.
Десятого февраля арестовали ещё одного человека из его окружения — начальника секретариата. Несмотря на приказ Сергея.
Он вызвал Ежова немедленно.
— Я же сказал: никаких арестов по наркомату Орджоникидзе без моей санкции.
Ежов стоял навытяжку, бледный.
— Товарищ Сталин, это не мой приказ. Арест санкционировал товарищ Фриновский, по линии контрразведки.
— Фриновский тебе подчиняется.
— Да, но… товарищ Сталин, были срочные оперативные данные. Агент сообщил о готовящейся диверсии…
— Какой агент? Какая диверсия?
Ежов замялся.
— Я… уточню, товарищ Сталин.
— Уточни. И верни человека. Сегодня.
Ежов кивнул — коротко, зло.
Он вернул. К вечеру начальник секретариата был дома — помятый, испуганный, но живой.
Сергей понимал: это не победа. Это — отсрочка. Ежов отступал, но не сдавался. Искал лазейки, использовал подчинённых. Играл в кошки-мышки.
Долго это продолжаться не могло. Что-то должно было случиться.
Двенадцатого февраля Серго пришёл на дачу.
Без звонка, без предупреждения — просто появился вечером. Охрана пропустила — знала, что Орджоникидзе в списке «всегда допускать».
Сергей встретил его в кабинете. Серго выглядел ужасно — серое лицо, мешки под глазами, трясущиеся руки.
— Что случилось?
— Коба… — Серго сел в кресло, тяжело. — Я больше не могу.
— Чего не можешь?
— Всего этого. Арестов, допросов, страха. Каждый день — новое имя. Каждую ночь — жду, когда придут.
— К тебе не придут. Я не позволю.
— Ты не всесилен, Коба. Даже ты.
Сергей молчал. Это было правдой.
— Сегодня арестовали Логинова, — продолжал Серго. — Моего личного секретаря. Человека, который работал со мной десять лет. Знал всё — каждый документ, каждый разговор.
— Я не санкционировал…
— Я знаю. Ежов сделал это сам. Или Фриновский, или кто-то ещё — какая разница? Система работает. Она сильнее тебя, сильнее меня, сильнее всех.
— Серго…
— Подожди. Дай договорить.
Серго встал, прошёлся по комнате. Движения — резкие, нервные.
— Я всю жизнь верил в партию. В революцию. В то, что мы строим новый мир. Справедливый, честный. А что получилось? Страх. Доносы. Люди исчезают по ночам.
Он остановился, посмотрел на Сергея.
