Казачонок 1861. Том 7 (СИ) - Насоновский Сергей

Ехали они уже не так, как вчера. Мундиры привели в порядок, но было видно: ночь у них вышла бессонная, толком отдохнуть не успели. За ними катила подвода, на которой я сразу разглядел свежеструганный деревянный гроб.

Солодов тоже был с ними. Увидев меня у ворот, придержал коня и подъехал ближе.

— Доброго здравия, Павел Игнатьевич, — сказал я негромко.

Он долго молча смотрел на меня. Я уж подумал, сейчас снова начнет ломать комедию с государственной важностью и дознанием. Но сказал он другое:

— Я это не забуду. Еще встретимся, Григорий.

Я промолчал, а он чуть подался вперед в седле.

— Чую, ты заодно со сбежавшим Вороном, — проговорил он тихо, чтобы слышал только я. — И получается, что раз его покрываешь, то и ты повинен в смерти нашего унтера. И это я так не оставлю, помяни мое слово.

Я пожал плечами.

— Не понимаю, о чем вы, Павел Игнатьевич.

— Доказать пока не могу, — продолжил он, будто не услышал. — Но, поверь, я докопаюсь.

Отвечать я не стал. Только снова пожал плечами.

Солодов глянул мне в глаза, потом на двор, на деда, который как раз шел к воротам от крыльца.

— Поговорим еще, — повторил он и тронул коня, поехав вслед за подводой с телом жандармского унтера.

Я смотрел ему в спину, пока жандармы не скрылись за поворотом. Похоже, дело и правда заворачивалось нехорошо. Но что уж теперь поделать.

Скорее всего, наш Гаврила Трофимович выделил «гостям» подводу и гроб, чтобы смогли довезти товарища как положено. На Кавказе смерть всегда рядом ходит. Сегодня живой, завтра лежишь в ящике, и никому уже нет дела, кем ты был: правильным служакой, казнокрадом, землепашцем или казаком. Все под Богом ходим.

И вот тут меня будто кольнуло.

Сколько раз поминал это дело, сколько откладывал. То стрельба, то погоня, то стройка, то поездки. Всегда находилось что-то, что мешало сдержать слово, данное самому себе. А между Пятигорском и Георгиевском по-прежнему стоит покосившийся деревянный крест. Уже год стоит. Я его, когда мимо проезжал, поправлял, чтобы совсем не завалился, но это не дело.

Надо было сделать по-людски, как и собирался. И откладывать больше не стоило.

Когда сели дневать, я так и объявил своим парням:

— Готовьтесь, братцы. Завтра в Пятигорск едем.

— Стряслось что, Гриша? — спросил Сема Дежнев.

— Да не то, чтобы стряслось. Есть у меня дело одно незавершенное. Поможете. Заодно и карачаевок выгуляете. Из Пятигорска двинем дальше, в сторону Георгиевска.

— А куда именно? — спросил Гришата.

— Примерно на середину пути. Братья Дежневы там уже бывали. Год назад на нас с батей там деловые налетели, его прямо на тракте и пристрелили. Вот могилка его там и осталась. Хочу по-людски обустроить. Крест каменный поставить, а то сердце кровью обливается, как на тот перекошенный гляну.

— Добре, — сразу сказал Васятка. — Поможем, Гриша. Не беспокойся.

На рассвете выехали всем кагалом. Я в этот раз сел на Сапсана. Пора было привыкать к новому коню. Подо мной он шел мягко, широко шагая, без лишней дерготни. Подготовка у него была знатная, Бекетов знал, кого дарил.

Звездочку оставили дома. Когда я выводил мерина, она так на меня глянула и так фыркнула, будто обиделась. Я угостил подружку солью, извинился тихонько, просил не ревновать.

Взяли телегу Дежневых, ту самую, усиленную, на железных осях. Погрузили инструмент, лопаты, веревки и нехитрый дорожный припас.

До Пятигорска добрались без хлопот. Погода стояла ясная, и главной бедой была жара, особенно когда солнце поднялось в зенит. Даже наши карачаевские кобылы, куда уж выносливее многих, и те на остановках жадно тянулись к воде.

Хан тоже не подводил. Ему эта погода явно была по душе. Свою пайку мяса он просил реже обычного, видно, кормовой базы кругом хватало, и добычу себе он добывал сам. Но про меня не забывал. То на телегу к Васятке присядет, то над нами круг сделает.

В Пятигорск приехали в первой половине дня и, не заворачивая в Горячеводскую к Михалычу, сразу направились к подножию Машука. Там, неподалеку от старого кладбища, держали дворы каменотесы. Из камня они могли сработать многое: ступени, подоконные плиты, жернова, кресты, надгробия.

Под навесами белели и серели заготовки. Где-то сбоку несколько мастеров били зубилами, и воздух от каменной пыли стоял тяжелый.

— Нам сюда, братцы, — сказал я, спешиваясь. — Даня, возьми, — передал ему повод Сапсана.

Парни в таком месте были впервые. Сразу завертели головами, разглядывая каменные кресты и массивные глыбы, из которых потом рождались изделия.

Широкоплечий каменотес с белесой пылью в бороде сперва посмотрел на меня без интереса. Видно, решил, что мальчишка пришел глазеть. Но когда я прямо сказал, что нужен крест на могилу отца, лицо у него стало другим.

— Простой надо? — спросил он.

— Простой. Отец мой простым казаком был. Вычурности не надобно. Главное, чтобы стоял долго.

Он молча кивнул и повел под дальний навес. Там, прислоненный к стене, стоял каменный крест. Без завитушек, без лишней резьбы. Прямой, строгий, тяжелый на вид.

Именно такой я себе и представлял.

— Этот вот в запас вытесал, — сказал каменотес, хлопнув ладонью по камню. — Добрый вышел. Уже месяц как дожидается. Ежели берешь, уступлю немного.

Я обошел крест кругом, провел ладонью по шероховатой стороне. Камень с одной стороны был прохладный, с другой уже нагрелся на солнце.

— Беру, — сказал я.

Каменотес еще раз глянул на меня, потом на парней.

— Надпись будешь на камне резать?

— Хорошо бы, если быстро справишься, мастер.

Он покачал головой.

— На камне могу, да не раньше, чем через седмицу. Ежели торопишься, ступай к жестянщику. Закажи табличку, а я потом ее по месту прилажу. Не хуже выйдет.

— Из чего лучше делать?

— По кошельку смотри. Жесть быстро ржа берет, даже крашеную. Самое крепкое — чугун, только это лить надо, а значит, долго. Лучше всего бронза или латунь.

— Благодарствую, мастер. Как табличка будет готова, вернусь и тогда крест заберу.

Когда вышли от каменотеса, я немного выдохнул. Хорошо, что крест уже был готов. Иначе могли бы застрять тут надолго.

Жестянщика нашли на краю базара, там, где чинили самовары, клепали трубы и возились с печным железом. У него в мастерской гремело, звенело и пахло металлом.

Он выслушал меня, почесал за ухом и сказал, что к вечеру управится. Табличку обещал сделать из латуни и потом как следует отполировать.

На том и сладили. За срочность пришлось добавить полтину, иначе ждали бы несколько дней.

С текстом я мудрить не стал и заказал так:

Здесь покоится чадо Божье казак

Матвей Игнатьевич Прохоров.

Родился 23 сентября 1825 года.

Убит 5 июля 1860 года.

Упокой, Господи, душу его во Царствии Твоем

К Степану Михалычу мы приехали уже ближе к вечеру. Встретил он нас, как родных. После приветствий оглядел меня внимательно.

— Случилось чего, Гриша? — спросил он. — Чего смурной такой? Опять в неприятность влип али сам ее кому устроил?

— Не, Михалыч, все в порядке, — ответил я. — Бате крест на могилу заказал. Завтра табличку заберем, а потом на георгиевский тракт двинем.

Он сразу посерьезнел и кивнул.

— Это ты правильно удумал.

Потом оглянулся на парней.

— Ну, казачата, чего встали? Дуйте умываться, и за стол сядем. Гриша, баня нужна?

— Хорошо бы.

— Сделаем.

Вечером мы как следует отпарились. Смыли с себя дорожную пыль, отлежались на полках. Парни поддевали друг друга, а я сидел, вдыхая горячий воздух, и думал об отце.

Как бы сложилась моя жизнь, не погибни он тогда на тракте?

Ответ, если, по совести, был прост. Никак бы не сложилась. Не было бы меня в этом мире, и все. Жил бы себе и дальше Григорий Прохоров, сын Матвея, в своей станице рядом с батей и дедом. А я, возможно, и не попал бы сюда вовсе.

На следующий день, как и договаривались, забрали у жестянщика табличку. Вышла она добротной, тяжеленькой, без выкрутасов. Буквы ровные, чистые, будто под линейку.