Ювелиръ. 1811. Семья (СИ) - Гросов Виктор

Варвара безэмоционально выдала:

— В книгу запишу как «модель наружного вида для примерки оправы». Материал указываем отдельно, вес отдельно. Различия укажем так, чтобы любой грамотный человек с первого взгляда понял, что перед ним не драгоценность.

Умница.

Сомнения Вуте не отпускали.

— Случись что, доверитель обвинит меня в том, что я сам подсунул ему фальшивку.

— Дубоикат будет похож на оригинал лишь издали, в полумраке и для чужого глаза. Вы и ваш хозяин разницу заметите сразу. Наверное.

Я взялся за ручку. На листе начал вырисовываться примерный габарит, который мог запомнить шпионящий слуга. Спинка, закрытая оправа, фальшивая синяя глубина. По весу и посадке в футляре — почти точное совпадение. Для набивки сгодится кусок синей смальты хорошей варки, топаз или банальный горный хрусталь на синей фольге или чем-то подобном.

— Смотрите сюда, — я придвинул набросок гостю. — Опасные грани не копируем. Дно закрываем черненым металлом, чтобы убить внутреннюю игру света. Цвет даст стекло. Мельком глянув в футляр, незнающий решит, что куш у него в руках. При детальном осмотре поймет, что сожрал пустышку.

— Если у него вообще будет время на осмотр.

— Значит, вы выясните, что имеете дело с глупцами. Тоже полезные сведения.

Вуте крепко задумался. Думал наверняка о том кто увидит бумагу, кто поставит подпись, как потом откреститься от обвинений. Нормальная логика хорошего стряпчего.

Я постучал кулибинской ручкой по первому листу:

— Техническая модель для огранки — история другая. Там важна проверка преломления. На дешевом сырье мы попробуем задрать нижние грани, убрать прозрачную проплешину в центре и посмотрим, выживет ли общая форма.

— Уверены, что предыдущий мастер его испортил?

— Он ходил по краю.

— Доверитель требует безопасности, — упрямо повторил Вуте.

— Пусть определится с терминами. Быстро стесать опасные грани и обесценить камень вдвое смогут в любой мастерской. Сохранить цену — задача совершенно иного уровня.

Варвара сухим скрипом пера зафиксировала главное: «Создание модели до начала любых работ». Остальные разговоры растворились в воздухе кабинета.

— Добро на изготовление дубликата я дать не могу, — наконец произнес Вуте. — Но предложение передам.

— Вполне достаточно.

— Оригинал забираю.

— Под роспись.

Поверенный согласился с явным облегчением.

Вуте с Варварой удалились оформлять бумаги, прихватив камень. Варвара явно хотела стрясти с него больше положенного.

Я облегченно откинулся в кресле, когда внизу грохнула входная дверь. В коридоре рявкнул голос Толстого — короткий приказ слуге, тяжелые шаги по лестнице, и граф оказался в кабинете. Сюртук в пыли, на сапогах грязь, лицо серое от дорожной усталости.

Фигнер торчал у окна. Толстой увидел его сразу.

— А, тверской соглядатай на месте, — бросил граф, содрав перчатки. — Отлично. Не придется повторять дважды.

Толстой в своем репертуаре.

Я поздоровался с графом, мы обнялись.

— Федер Иванович, ты прямо с дороги?

— Сопровождал Екатерину Павловну. Ее Высочество в Петербурге. Велела передать пару слов, но сперва доклад по людям. Иначе так и будешь потом воображать пожар в Архангельском.

Хамство у графа всегда выходило с каким-то заботливым оттенком. Полезный навык.

Чертежи скрылись под чистым листом.

Граф уселся в кресло. Церемонии между нами давно испарились за ненадобностью.

— Тверь стоит, — выдохнул он. — Завод коптит. Мастера собачатся, купчина ворчит — словом, процесс идет. Вот начнут друг другу патоку лить — тогда и паникуй.

Ёмко. Говорю же — в своем репертуаре.

— Кулибин?

— Брюзжит на сырость и на молодняк, а недавно вон табакерку отчитал. Анна Ивановна сочла: раз старик с вещами ругается, значит, вполне себе жив-здоров.

Я отложил ручку, не поднимая глаз.

— Анна Ивановна у нас к Кулибину лекарем заделалась?

— Заметила, что старик осунулся. Велела всучить ему похлебку. Тот поорал для приличия, но миску выскреб.

Я так понял, что Катишь была в Архангельском и довольно долго, раз такие детали имели место быть. И чем больше я слушал Толстого, тем больше удивлялся странности. Граф вещал, а в памяти держал Аннушку. Кто что подал, да как распорядился. Для человека, привыкшего до мелочей запоминать расположение стрелков под огнем или брешь в показаниях, такое внимание к женским хлопотам о похлебке выглядело аномалией.

— А отряд как?

— Палят потихоньку. Свежую кровь пока не нанимаю — старые-то языком метут как помелом. Стреляют метко, а вот болтают много. Мирон с книгами управляется сносно, но лезет в мужицкие разборки. Недавно сунулся между мастеровыми, так Анна Ивановна мигом выставила его кашу доедать. Заявила, что Империя не развалится, пока ребенок нормально не пообедает.

Я поднял взгляд на Толстого. Граф сообразил, что снова ляпнул ее имя, и раздраженно смял перчатку.

— Чего уставился?

— Да так. Просто Анна Ивановна, судя по всему, наводит порядок эффективнее десятка солдат.

— Она просто языком чешет меньше них.

Фигнер у окна издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. Толстой тут же вызверился на него:

— Вам, сударь, эта наука тоже бы сгодилась.

— Всенепременно учту, граф.

— То-то же.

Граф подобрался, но легкая неловкость никуда не делась. Занятное зрелище. Суровый цербер Сперанского, человек с пудовыми кулаками и скверным характером, вдруг начал измерять окружающий порядок количеством розданной Аннушкой похлебки. И это не походило на банальный флирт.

Граф плеснул себе воды из графина, залпом осушил стакан и перешел к главному:

— Теперь слова Ее Высочества. Вдовствующая императрица менять мишень не собирается, но тактику сменит наверняка.

Спина Фигнера у окна заметно напряглась.

— Екатерина Павловна уверена: смазливых кукол и придворных дурочек больше не жди, — рубил Толстой. — Слишком топорно. Мария Федоровна подсунет особу, которую невозможно будет выставить за дверь без жуткого скандала.

— Это как же?

Он пожал плечами, дескать, передал то, что велели. Странно, что это он сообщил, а не Фигнер.

— И напоследок. Ее Высочество подчеркнула: ты нужен ей свободным от семейных удавок двора. Ради заводов, машины и прочего железа. Отдавать тебя на поводок материнского ведомства она не намерена.

— Весьма цинично.

— Передаю почти дословно. Слегка сгладил углы.

— Ты? Сгладил?

— Анна Ивановна считает, что искажать чужие депеши — дурной тон.

Очередная оговорка. Я посмотрел на графа откровенно веселым взглядом.

— Знаешь, Федор Иванович… тебе на удивление идет домашняя дрессура.

— Заткнись, Саламандра.

— Я же от чистого сердца.

— Вот искренне и молчи.

Фигнер поспешно отвернулся к стеклу. Его плечи отчаянно затряслись в приступе беззвучного кашля.

Толстой грузно поднялся:

— Доклад окончен. Ответа не требуется.

Он развернулся и вышел.

Фигнер наконец отлип от подоконника.

— Граф неотесан.

— Зато эффективен.

— Он считает мое присутствие ошибкой.

— Полагаю, это взаимно, — я хмыкнул.

— Всенепременно.

Что ж, радует, что Катишь на моей стороне, еще и в Петербурге. Подъехала тяжелая артиллерия.

Глава 15

Май 1811 г., Санкт-Петербург

С самого утра сегодня будут следить за каждым движением. Швейцар непременно посчитает внесенные в дом сундуки. Лакей на лестнице навострит уши, не звали ли лекаря? По словечку и обрывку фразы мигом соберут целую историю.

Возвращение Екатерины Павловны без помпы только прибавило хлопот. При торжественном въезде все более предсказуемо, начиная от того, кто должен держать дверь, заканчивая тем, кому пялиться в пол. А тут с дороги все суетятся, лезут помогать, тащат мокрые чехлы, забывают запирать сундуки, болтают лишнее, еще и смотрят куда не велено.