Картина за это время сложилась занятная. Ива устроилась между Иваном и Ильдаром и трещала без умолку, размахивая руками. Судя по жестам, в лицах показывала, как сняла секача. Парни слушали, раскрыв рты. Мария Борисовна стояла чуть в стороне, в окружении Олельковича и Шуйского, и те развлекали её наперебой.
А я решил, что пора бы заняться шашлыком, и таким образом перевести внимание на себя.
— Ратмир, — позвал я. — Пойдём, поможешь мне.
Мы отошли к разделочным столам. Туши висели на слегах, и я сам выбрал заднюю часть помоложе. Вырезал куски посочнее, порубил их ровно, на два пальца.
— Лука мне найди, — попросил я, — и побольше.
Лук нашёлся тут же, в поварском припасе. Я нарезал его толстыми кольцами прямо в глиняную корчагу, посолил и принялся мять руками. Давить, пока кольца не заскрипят и не пустят сок.
Следом в корчагу отправилось мясо, соль и перец. Настоящий, чёрный, из моих седельных сумок — я эту забаву вожу с собой с прошлого года. Купил на торге за огромные деньги. Но зажиматься мне было никак нельзя. Нищим меня в этом стане представить не мог никто, вот и нечего давать поводы.
— Теперь сметаны раздобудь, — сказал я, перемешивая мясо с луком. — Поспрашивай у слуг, у княгининых наверняка есть.
Сметана нашлась. Я вывалил её в корчагу, перемешал ещё раз, накрыл холстиной и отставил в тень.
— И что теперь? — спросил Ратмир.
— Теперь ждём. А мы с тобой пока печь строить будем.
— Печь?
— Увидишь.
Мангал я соорудил по науке. Выкопали ямку в два локтя длиной, обложили её камнями, так, чтобы они стали подставками. Из соседнего костра натаскали углей, разровняли. Ратмир тем временем нарезал ореховых прутьев, и я показал, как их стругать. Готовые шампуры я велел бросить в ведро с водой.
— А мочить-то зачем? — не выдержал Ратмир.
— Чтоб не сгорели раньше мяса.
Он хмыкнул, но промолчал.
Мясо к тому времени дошло. Я насадил куски вперемежку с луком, разложил прутья на камни и присел рядом на корточки. Угли давали жар именно такой, какой нужно.
Дальше началась магия, иначе процесс приготовления шашлыка я назвать не могу.
Сок капал на угли, шипел, и над ямкой поднялся дым. Тот самый дым, от которого у любого нормального человека сводит желудок, и он пополз по лагерю.
Первыми, кого притянуло, были подростки. Детьми называть эту троицу у меня уже язык не поворачивался.
— Дмитрий Григорьевич, а что это ты делаешь? — Иван склонился над ямкой, втянул носом.
— Мясо жарю.
— Так его вон, на столах гора.
— Такого там нет.
— А какое — такое?
— Через десять минут сам попробуешь, — ответил я. — Если дождёшься.
Они переглянулись и остались стоять.
Потом подтянулась тяжёлая артиллерия. Мария Борисовна собственной персоной, а по бокам Олелькович с Шуйским. И вот честно, наблюдать, как эта троица голодными глазами следит за прутьями над углями, было отдельным удовольствием. Княгиня держала лицо лучше всех. Но и она нет-нет да и косилась на дым.
— Дмитрий Григорьевич, — не выдержал Шуйский, — ну а всё-таки, что готовишь-то?
— Шашлыки.
— Чего?
— Шашлыки, Алексей Васильевич.
Название ему не дало ровным счётом ничего, и он открыл было рот для следующего вопроса, но тут первая партия подошла. Я снял крайний прут, оглядел и протянул его Марии Борисовне.
— Великой княгине первой.
— Благодарю, Дмитрий Григорьевич, — она приняла прут, примерилась и откусила с края.
И зажмурилась.
— Умм… — протянула она, прожевав. — Как вкусно! Дмитрий Григорьевич, скажу тебе честно — не будь ты главой Думы и воеводой отменным… без дела бы всё равно не остался. На кухне бы тебя устроила.
— Спасибо за честь, — ответил я с таким сарказмом, что Шуйский заржал в голос.
Второй и третий прутья ушли Олельковичу с Шуйским. Потом я оделил молодёжь, и троица тут же отошла в сторонку со своей добычей, как волчата с костью. А следом я сделал то, что делал всегда и везде.
— Богдан! Ратмир, Воислав! Идите сюда.
Они подошли, и каждый получил по пруту с мясом. Из тех же рук, из той же партии, что и Великая княгиня. Воислав, только что сменившийся с обхода, кивнул и вгрызся сразу. Богдан степенно поблагодарил. Ратмир ухмыльнулся… он-то это мясо со мной и мариновал.
И вот тут я заметил взгляд Олельковича. Литовец смотрел на моих сотников, на прутья в их руках, и в глазах его читалось лёгкое недоумение.
— Вот уж не думал, — сказал он, когда я и себе снял мяса, — что сурский палач так с людьми своими себя ведёт.
— Дмитрий такой, — ответил за меня Шуйский, обгладывая прут. — За своих людей он глотку любому перегрызёт. И они ему тем же отвечают. Ты спроси как-нибудь на досуге, почему у него из дружины не уходят. Ни к кому. Хоть втрое жалованье сули.
— Скажешь тоже, — отмахнулся я.
Хотя Алексей был прав, чего уж. Только Олельковичу об этом знать было незачем. Литовец умён, а умным людям лишних сведений о себе выдавать не стоит. Даже таких… приятных.
Я откусил свой кусок и прикрыл глаза. Ну, что сказать. Пятнадцатый век, ореховый прут, косуля вместо свинины… а вкус был тот же. Вкус майских праздников, реки и чужой гитары у соседнего костра.
— Добавки! — хором потребовала молодёжь.
— Вторая партия через полчаса, — объявил я и пошёл к корчаге.
И вот тут случилось то, чего я никак не ждал. Ко мне присоединились оба князя.
Олелькович снял перстни, закатал рукава и деловито спросил, что делать. Шуйский уже тащил от стола нож. Я выдал обоим по заданию: литовцу резать лук, Алексею насаживать мясо, а сам занялся углями. Наука-то, по большому счёту, нехитрая. Следи за цветом мяса да не давай углям выйти в огонь. Но оба князя взялись за дело с такими серьёзными лицами, будто минимум крепость штурмовали.
— Глаза не три, — посоветовал я.
— Поздно, — буркнул он, моргая. — Коварный овощ. Похуже иного соседа.
Я засмеялась незамысловатой шутке. При мне ещё никто так о луке не отзывался.
Рядом с мангалом сам собой возник кувшин пива, и потёк разговор.
— А у нас в Литве охота другая, — рассказывал Олелькович, поворачивая прутья. — На зубра ходим. Видал когда-нибудь зубра, Дмитрий Григорьевич?
Я отрицательно покачал головой.
— Гора мяса, злобы и рогов. Конь его чует за версту и начинает пятиться назад. Охота на него не простая. И бьют его с рогатиной, в пешем строю, довелось мне однажды встать против него. Влетел в строй и… Благо, меня лишь слегка приложило. — он посмотрел на меня с Шуйским. — Всего три дня отлёживался. Так несколько душу Богу отдали, а ещё двое калечными остались. — Он тяжело вздохнул. — Каждый год кого-нибудь да приберёт. Оттого у нас говорят, что на медведя идёшь — стели постель, а на зубра идёшь — заказывай гроб. Дед мой на зубрах два ребра оставил и полщеки. Говорил, что дёшево отделался.
— А я на первой своей охоте с коня упал, — хмыкнул Шуйский. — Прямо перед отцом и боярами. Осень, грязь… встаю, а отец смотрит на меня сверху и говорит: «Ну что, сын, землицу московскую поцеловал? Теперь она тебя точно не забудет».
— И что ты?
— А что я? Обиделся, конечно. Все так ржали надо мной. В итоге в хвосте всю дорогу плёлся.
Литовец мне… нравился. Нормальный он был.
Несколько раз я ловил на себе взгляды Марии Борисовны. Она сидела у большого костра, слушала наш трёп… в какой-то момент она спросила через головы:
— Дмитрий Григорьевич, а что мы завтра делать будем?
Я посмотрел на неё. Честно, в моей голове завтрашний день выглядел просто. Выспаться, позавтракать, свернуть стан да воротиться в Москву. Об этом я и сказал.
Мария Борисовна выдержала паузу.
— Жаль, — уронила она. — Значит, завтра будем скучать.
А я подумал: с чего это, собственно, я должен развлечения выдумывать? Скомороха она во мне разглядела, что ли?
