Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник

Я кивнул Николаю.

— Николай, прошу. Техническая часть.

Фёдоров вышел вперед. Он все еще немного робел перед таким количеством эполет, но, начав говорить о физике, преобразился. Он объяснял закон Ома (не упоминая, что его откроют только через двадцать лет, естественно), показывал, как работает электромагнит, почему важно следить за изоляцией.

Офицеры слушали. Сначала с ленцой, потом все внимательнее. Они были инженерами, технарями своего времени. Они понимали язык механики. Когда Фёдор Железнов начал разбирать аппарат, показывая устройство прерывателя, они повскакивали с мест, обступили стол, начали задавать вопросы.

— А если дождь?

— А если мороз?

— А батареи на сколько хватает?

Мы отвечали. Мы спорили. Мы доказывали.

Следующие недели слились в один бесконечный урок. Мы разделили офицеров на группы.

Николай гонял их по схемотехнике. Он заставлял их собирать и разбирать аппараты с закрытыми глазами.

— Вы должны чувствовать контакт пальцами! — чуть ли не кричал он, когда очередной поручик пережимал клемму. — Это не люшня на колесе телеги! Это тонкая механика! Перетянули — контакт пропал. Недотянули — искра, окисление, обрыв связи!

Фёдор Железнов учил их «полевому ремонту». В одной из аудиторий мы устроили импровизированный полигон. Натянули провода, имитировали обрывы, замыкания.

— Вот, глядите, — басил Фёдор, держа в огромных лапищах нож. — Враг перерезал провод. Концов не найти, в снег ушли. Что делать?

Офицеры чесали затылки.

— Ставим перемычку! — командовал он. — Ищем ближайший целый участок, кидаем «воздушку» по деревьям. Плевать на красоту, связь должна быть! Изоляции конечно нет — смолой мажем, тряпкой смоченной в дёгте мотаем, хоть портянкой, лишь бы не коротило!

А я… я учил их думать.

Я давал им тактические задачи.

— Вы в осажденной крепости. Провода перерезаны. Батареи сели. У вас есть цинк с крыши, медь с котлов и уксус с кухни. Соберите гальванический элемент и отправьте SOS.

Они смотрели на меня как на сумасшедшего. Потом начинали думать. Спорить. Пробовать. И когда у одной группы получилось зажечь искру от самодельной батареи из медных монет и цинковых обрезков, замоченных в рассоле, в их глазах я увидел тот самый огонь.

Огонь понимания.

Они начинали осознавать, что телеграф — это не просто ящик с кнопкой. Это оружие. Гибкое, хитрое, требующее смекалки.

Вечерами, когда офицеры расходились по казармам, мы втроем оставались в пустой аудитории, пили остывший чай и валились с ног от усталости.

— Толковые ребята, — говорил Фёдор, разминая спину. — Майор Еропкин сегодня сам догадался, как усилить сигнал на длинной линии. Предложил батареи последовательно соединить.

— А поручик Ветров азбуку выучил быстрее всех, — добавлял Николай. — У него слух музыкальный. Стучит, как по нотам.

— Это хорошо, — кивал я. — Им скоро на трассу. Там музыки не будет. Там будет грязь, кровь и мат.

Но главное было не в технике. Главное было в головах.

На одной из последних лекций я снова вышел к доске.

— Господа, — сказал я. — Вы научились паять. Вы научились стучать ключом. Вы знаете закон сопротивления. Но есть еще один закон. Закон информационной войны.

Я написал на доске одно слово: «ДЕЗИНФОРМАЦИЯ».

— Телеграф — это канал. И враг может подключиться к нему. Враг может перехватить сообщение. Враг может отправить ложный приказ.

Они насторожились.

— Вы должны не просто передавать буквы. Вы должны защищать смысл. Коды. Шифры. Условные сигналы. Если вы чувствуете, что на линии чужой — меняйте частоту ударов. Используйте сленг. Обманывайте.

Я рассказал им про «Инженера». Не называя имен, не раскрывая деталей. Просто как пример того, что против нас играет не только природа, но и чей-то изощренный ум. Ум, который мог сделать точно такой же телеграф у Наполеона.

— Где-то там, — я махнул рукой на запад, — есть люди, которые тоже знают физику. Они будут пытаться нас заглушить. Они будут пытаться нас обмануть. Ваша задача — переиграть их. Вы — офицеры связи. Вы — нервы империи. Если нервы откажут — тело погибнет.

В день выпуска, перед отправкой на линию, ко мне подошел тот самый майор с сединой, Еропкин.

— Егор Андреевич, — сказал он, пожимая мне руку. — Честно скажу, когда нас сюда пригнали, мы думали — блажь. Но теперь…

Он посмотрел на ящик телеграфа, который держал под мышкой, как драгоценность.

— Теперь я понимаю. Мы не просто столбы ставим. Мы будущее строим. Спасибо.

Я смотрел, как они выходят из ворот училища. Все они разъедутся по всей линии — от Москвы до Вильно. Они будут мерзнуть в палатках, ругаться с интендантами, тянуть провода через буреломы.

Но теперь я знал: у меня есть не только завод в Подольске. У меня есть армия. Пусть маленькая, но моя. Интеллектуальная элита, которая понимает, что информация важнее штыка.

— Ну что, Егор Андреевич? — спросил Николай, стоя рядом со мной у окна. — Справились?

— Начало положено, Коля. Только начало.

Я повернулся к пустой аудитории. На доске все еще белело слово «ДЕЗИНФОРМАЦИЯ».

— Собирайся. Завтра едем в Подольск. А потом — на Запад. Пора проверить теорию практикой.

Подольский завод встретил нас не тишиной и запустением, а деловитым, низким гулом, от которого вибрировали стекла в моем временном кабинете. Григорий не подвел. Двор был расчищен до брусчатки, хотя снег валил не переставая. Полозья саней прочертили в этой снежной каше глубокие колеи, ведущие к приемным воротам.

— Ну, Егор Андреевич, принимайте хозяйство в полном объеме, — Григорий, встретивший нас у ворот, выглядел уставшим, но довольным. — План держим. Экструдеры молотят круглосуточно.

— С браком как? — первым делом спросил я, спрыгивая с саней.

— Был грех, в третью смену на прошлой неделе температура скакнула, — честно признался он. — Изоляция пошла пузырями.

— И?

— Партию в утиль, мастера смены оштрафовал, печника, что за тягой не уследил, выгнал к чертям, — отрубил Григорий. — Жестоко, но доходчиво. Теперь они на термометры молятся чаще, чем на иконы.

Я кивнул. Именно это мне и было нужно. Не слепое подчинение, а осознанная ответственность.

— Николай, — я обернулся к Фёдорову, который уже доставал свои блокноты. — Принимай технологическую часть. Проверь всё: от состава смеси до калибровки фильер. Если найдешь хоть малейшее отклонение — останавливай линию. Нам не нужны сюрпризы под Смоленском.

— Сделаю, Егор Андреевич, — Николай поправил пенсне и тут же умчался в цех, на ходу что-то объясняя встречному мастеру.

— А ты, Фёдор, — я посмотрел на Железнова. — Твоя задача — железо. Буры, крепления, штыри. Пройдись по кузнечному цеху. Посмотри, как там пневмомолоты себя чувствуют. Если надо — перебери, смажь, настрой. И посмотри, можно ли ускорить процесс нарезки резьбы. Мне кажется, там у нас узкое место.

Фёдор, крякнув, потянул свои огромные ручищи в стороны, разминаясь.

— Поглядим, барин. Если что — подкрутим. Местные кузнецы народ толковый, но ленивый. Им пинка для скорости не хватает.

Я оставил их заниматься делом, а сам заперся с Григорием в кабинете. Мне нужны были цифры. Сухие, скучные цифры, за которыми стояла судьба всей кампании.

— Смотрите, Егор Андреевич, — Григорий разложил передо мной амбарную книгу. — Медь идет стабильно. Строганов шлет обоз за обозом. С серой тоже перебоев нет. А вот с гуттаперчей…

— Что с ней? — напрягся я.

— Осталось на две недели работы. А новой пока не видно.

— Иван Дмитриевич обещал найти канал через Архангельск, — задумчиво проговорил я, барабаня пальцами по столу. — Англичане, конечно, блокаду держат, но контрабандисты народ ушлый. Ладно, это моя головная боль. Твоя задача — не снижать темп.

Весь день прошел в суете. Я мотался по цехам, проверял качество кабеля, ругался с интендантами, которые пытались подсунуть нам гнилые доски для катушек. К вечеру я валился с ног, но чувство тревоги, глодавшее меня в Москве, начало отступать. Машина работала. Скрипела, дымила, но работала.