На следующий день мы выдвинулись на Запад.
* * *
Трасса встретила нас ледяным ветром и бесконечной белой пустыней. Дорога на Смоленск была накатана, но стоило свернуть на просеку, где шла наша линия, как сани начинали вязнуть в глубоком снегу.
Первый участок, который строили еще до моего отъезда в Москву, выглядел неплохо. Столбы стояли ровно, как солдаты в строю, провод, покрытый инеем, черной нитью резал небо. Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем мрачнее становилась картина.
Под Можайском мы наткнулись на первый серьезный затор.
Инженерная рота, которой командовал пожилой капитан с красным, обветренным лицом, топталась на месте у небольшой речушки. Берега были крутые, заросшие кустарником, а лед на реке выглядел ненадежным.
— В чем дело, капитан? — спросил я, выбираясь из саней. — Почему стоим?
Капитан козырнул, но в глазах его читалась глухая тоска.
— Не можем перекинуть кабель, господин полковник. Лед тонкий, людей не держит. А лед ломать и вброд… сами понимаете, не май месяц.
Я подошел к обрыву. Речка была неширокая, метров тридцать, но течение по заберегам быстрое, полыньи парили на морозе.
— А «воздушку» кинуть? — спросил я.
— Пробовали. Веревку перебросили, начали кабель тянуть — он тяжелый, провисает, в воду макается. А там ледяная шуга, изоляцию дерет.
Я обернулся к своим спутникам.
— Николай, Фёдор. Ваш выход.
Николай подошел к краю, оценил расстояние.
— Фёдор, тащи лебедку и тот блок, что мы для натяжки придумали. И «кошку».
Через десять минут работа закипела. Фёдор, ловко орудуя «кошкой», зацепил крепкое дерево на том берегу. Николай рассчитал угол натяжения. Солдаты, под их командой, быстро собрали простую, но эффективную систему блоков.
— Тяни! — скомандовал Фёдор.
Канат натянулся, зазвенел струной. К нему на скользящих карабинах подвесили кабель.
— Пошел!
Кабель плавно пополз над водой, не касаясь ледяной каши. Через пять минут он был уже на том берегу.
Капитан смотрел на это с открытым ртом.
— Ловко… — пробормотал он. — А мы тут полдня голову ломали.
— Голову ломать не надо, капитан, — жестко сказал я. — Надо физику знать. И смекалку включать. Николай, покажи его унтерам, как этот узел вязать. Чтобы на следующей реке не застряли.
Мы двинулись дальше.
В Вязьме нас ждал сюрприз. Приятный. Участок здесь вел майор Еропкин, тот самый, из моего выпуска.
Когда мы подъехали к его лагерю, я увидел идеальный порядок. Палатки стояли ровно, дымились полевые кухни, а солдаты работали без лишней суеты. Но главное — я увидел буры. Те самые, сменные, что мы делали в Подольске.
Солдаты крутили их вчетвером, вгрызаясь в мерзлую землю.
— Раз-два, взяли! Раз-два, взяли! — командовал унтер.
Еропкин вышел нам навстречу, чисто выбритый, подтянутый.
— Здравия желаю, господин полковник! Участок номер семь, работы идут по графику. Опережение на полторы версты.
— Полторы версты? — удивился я. — Как удалось?
— А мы вашу науку применили, Егор Андреевич, — улыбнулся майор. — Помните, вы говорили про разделение труда? Так я своих разбил на тройки. Одни только бурят. Вторые столбы таскают и ставят. Третьи — верхолазы — только провод крепят. Никто не мешает друг другу, конвейер, как вы сказали, получается.
Я с уважением посмотрел на него.
— Молодец, майор. Ходатайствую к награде. А что с аппаратурой?
— В штабной палатке стоит. Связь с Москвой проверяем каждые два часа. Помехи есть, конечно, особенно к вечеру, но сигнал сносный.
Мы зашли в палатку. Там было тепло, пахло хвоей и сургучом. Молодой поручик сидел за аппаратом, что-то записывая в журнал.
— Поручик Ветров, — представил его Еропкин. — Лучший слухач.
Ветров вскочил, но я жестом усадил его обратно.
— Сиди, поручик. Связь есть?
— Так точно. Только что передали сводку погоды. В Москве метель.
Я подошел к аппарату. Ключ был отполирован до блеска.
— Фёдор, — кивнул я Железнову. — Проверь батареи.
— Все в норме, Егор Андреевич. Только кислоты бы подлить.
— Сделаем, — кивнул Еропкин. — У нас запас есть.
Это была идеальная картина. Но я знал, что так будет не везде.
И я не ошибся.
Под Дорогобужем мы въехали в настоящий хаос.
Здесь командовал какой-то присланный из Петербурга полковник, явно из «паркетных». Лагерь был разбит в низине, палатки утопали в жиже от снега, солдаты выглядели измотанными и злыми.
Столбы валялись вповалку, кабель был брошен прямо в грязь. Работы стояли.
Я нашел полковника в избе местного старосты, где он, развалившись на лавке, пил чай с баранками.
— Почему стоим? — спросил я с порога, не тратя время на приветствия.
Полковник лениво повернул голову.
— А вы кто таков будете, чтобы мне вопросы задавать?
Я молча достал мандат за подписью Каменского и положил перед ним на стол.
Полковник пробежал глазами бумагу, побледнел, вскочил, опрокинув чашку.
— Виноват… Не признал… Полковник Листьев.
— Докладывайте, Листьев. Почему люди не работают? Почему кабель в грязи?
— Так ведь… буры сломались, — заблеял он. — Земля — камень. Лопаты гнутся. А новые буры интендант не везет.
— Сломались? — я прищурился. — Фёдор, принеси один.
Железнов сходил и принес бур. Лезвие было выщерблено, спираль погнута.
— Как это случилось? — спросил Фёдор, осматривая инструмент. — Это ж рессорная сталь, её так просто не возьмешь.
— Ну… на камень налетели, наверное.
— На камень? — Фёдор хмыкнул. — Или кувалдой по нему лупили, когда застрял?
Листьев покраснел.
— Ну, было дело… Застрял, солдаты и… того…
Я вздохнул.
— Листьев! Собери офицеров. Срочно. Прямо здесь, в избе.
Через десять минут передо мной стояли пять офицеров роты. Вид у них был понурый.
— Значит так, господа, — начал я. — Вы не строители. Вы вредители. Вы портите казенное имущество и срываете сроки стратегической важности.
Я кивнул Фёдору.
— Покажи им, как надо.
Фёдор достал из своего мешка набор инструментов: напильники, молоток, запасные лезвия.
— Смотрите сюда, — его бас заполнил избу. — Бур — это не лом. Это точный инструмент. Если он уперся — не надо по нему долбить. Надо вынуть, очистить, проверить. Если лезвие затупилось — меняем. Вот так.
Он ловко открутил винты, снял старое лезвие и поставил новое.
— Пять минут делов. А вы его кувалдой… Эх, темнота.
Потом вышел Николай.
— А теперь про кабель, — его голос был тихим, но жестким. — Вы бросили его в грязь. Изоляция на морозе дубеет. Если по ней пройтись сапогом, да еще с гвоздями — будет микротрещина. Вода попадет внутрь — и всё. Замыкание. Весь участок переделывать.
Он достал кусок кабеля и показал срез.
— Видите? Это сложная химия. Это не веревка бельевая. С ним надо как с дамой обращаться. Нежно.
Офицеры слушали, опустив головы.
— Полковник Листьев, — я повернулся к командиру. — Вы отстраняетесь от командования. Сдадите дела своему заместителю. А сами поедете в Подольск, к Григорию Сидорову. Будете там на складе ящики таскать. Может, тогда поймете цену труда.
— Но позвольте! — взвился он. — Я офицер!
— А я полковник инженерной службы с чрезвычайными полномочиями, — отрезал я. — И если вы не хотите под трибунал за саботаж, то поедете в Подольск. Добровольно.
Я оставил Николая и Фёдора на этом участке на два дня. Они должны были навести здесь порядок, обучить людей и запустить процесс заново. Сам я поехал дальше, к Смоленску.
Там, на передовой, ситуация была самой тяжелой. Лес стоял стеной. Просеку рубили топорами, по пояс в тающем снегу.
Здесь не было буров. Только люди и топоры.
Я смотрел на солдат, которые валили вековые ели, и понимал: никакая техника здесь не поможет. Только воля.
— Держитесь, братцы, — говорил я им. — Еще немного. За нами Москва.
И они держались.
