На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

Я не ответил. Обернулся. Заметил, как детина Горохов буквально буравит меня своим цепким, острым змеиным взглядом.

Чеботарёв это заметил. Кашлянул, как бы привлекая к себе моё внимание. Потом помедлил, подбирая слова.

— Твой предшественник… не нашёл с ними общего языка. Потому и ты особо к ним не лезь. Пусть своё дело делают.

— Это какое же «своё дело»? — мрачно проговорил я, начиная понимать, что творится на заставе.

Старлей вдруг остановился, зыркнул в сторону ДЗОТа, словно проверяя, скрылись ли мы из виду Горохова и его ребят.

— Александр, — на выдохе сказал он, — что тебе сказали о нашем бывшем старшине?

— Вашу заставу сложно назвать образцово-показательной, товарищ старший лейтенант, — покачал я головой. — Даже со скидкой на сложные условия афгана.

Чеботарёв впервые с момента нашего знакомства проявил живую эмоцию: он удивлённо поднял брови.

— Расскажите конкретно, что творится у вас на заставе, — холодно проговорил я.

Чеботарёв вздохнул. Опустил глаза.

— Конкретно, говоришь?

— Так точно.

— Конкретно… — повторил он с какой-то горькой задумчивостью. Помолчав ещё пару секунд, он, наконец, решился: — Твой предшественник, прапорщик Сергей Пожидаев, две недели назад, перед самым отбытием в Союз, погиб вследствие несчастного случая. Вот она конкретика, Селихов.

Глава 18

— Как это случилось, товарищ старший лейтенант? — спросил я почти сразу.

Чеботарев стоял ко мне полубоком и в такой позе, будто разговор окончен, а сам он собирается просто уйти. Но при этом ноги его, казалось, вросли в рыжую пыль.

Создавалось впечатление, что старший лейтенант носит в душе что-то такое, о чём рад бы был рассказать кому-нибудь. Отвести душу. Однако его холодный взгляд давал понять — начальник заставы знал — взболтнёшь лишнего, и это может выйти боком.

Чеботарев молчал и смотрел куда-то за периметр, на горы. Его лицо казалось какой-то маской, что он насильно натянул, чтобы скрыть истинные свои эмоции, — выгоревшая на солнце кожа, трещины у глаз, ничего лишнего.

И тем не менее он молчал. Медлил отвечать на вопрос.

— Товарищ старший лейтенант, — снова заговорил я, покачав головой. — Мне здесь служить. Служить на месте погибшего Пожидаева. А значит, я должен знать, с чем буду иметь дело.

— Я уже тебе говорил, — Чеботарев разлепил сухие, слипшиеся губы. — Просто делай своё дело и не лезь лишний раз, куда не надо.

— Прапорщик Пожидаев залез, куда не надо?

Чеботарев резко обернулся. Во взгляде его блеснуло неприятное раздражение.

— Вы говорили, что слышали обо мне, — сказал я, глядя ему в глаза. — А значит, знаете, что отступать я не привык. Всем будет лучше, если я пойму, с чем имею дело. Иначе мне придётся импровизировать.

Старший лейтенант поджал губы. Поправил пыльноватое кепи.

— Лишние проблемы не нужны ни мне, ни вам, — сказал я. — А проблем можно избежать, если знаешь, как действовать.

Он помедлил ещё несколько мгновений.

— Прапорщик Пожидаев погиб в результате несчастного случая, — наконец сказал Чеботарев. Сказал ровно, словно зачитывал строчку из похоронного извещения. — Проверял пост на южном скате. Сорвался. Трагедия, но бывает.

Я дал паузе повиснуть. Почувствовал, как густой, горячий полуденный воздух лезет в нос.

— Один пошёл? — спросил я, не меняя тона.

Чеботарев медленно отвел взгляд. Но я успел заметить, как в его светлых глазах мелькнула новая вспышка раздражения.

— Нарушил инструкцию, значит, — проговорил я.

— Он был принципиальным, — старлей пожал одним плечом. — Всё хотел видеть своими глазами. И документы свои вёл, и проверки. Скрупулёзный.

— И часто он ходил проверять посты в одиночку? — спросил я. — Или только в тот раз?

— Селихов, это что, допрос? — поморщился вдруг старлей.

— Нет. Но мне кажется это странным, — я добавил в голос не безобидной задумчивости. Сильно, с наскоку, давить было нельзя. Я понимал — одно неверное слово, и старлей сорвётся с крючка. Откажется говорить совсем. А расспросить его было нужно. Расспросить, чтобы лучше понять — что же тут творится.

— Со старослужащими как ладил? — сменил я угол.

Чеботарев фыркнул, губы его плотно сжались.

— Служба. Бывало всякое. Не санаторий.

Я кивнул в сторону того ДЗОТа, где, скрытые от нас углом большой палатки-столовой, трое бойцов чистили оружие.

— А с ними? — я сделал ударение на слове. — С Гороховым-то? Я видел, как он на меня смотрел. Так же и на Пожидаева пялился?

Старлей замолчал. Снова глянул на меня, и в его глазах что-то дрогнуло, словно под тонкой плёнкой льда пошла вода. Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто ища в кармане папиросы.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я тише, шагнув чуть ближе, чтобы не услышали с поста. — Я новенький на заставе, но не в армии. И тем более не слепой. Здесь у вас вонь стоит не только от горелой каши.

Чеботарев нахмурился, но не перебил.

— Здесь «вонь» от трупа, который забыли закопать, — продолжил я, глядя прямо в его усталые, серо-голубые глаза. — Если вы понимаете, о чём я. А вы понимаете. Мне тут жить, товарищ старший лейтенант. И служить. Мне нужно знать, на что я могу наступить. И куда вляпаться. Повторюсь: лишние проблемы не нужны никому. А очень, очень много проблем можно избежать лишь тем, что вы правильно проинформировали подчинённого. Уж вам ли не знать, так?

Чеботарев сглотнул. Его кадык резко дёрнулся. Он отвел взгляд, и его плечи, до этого собранные по-офицерски, слегка ссутулились.

— Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Потом с хрустом провёл ладонью по синеватой щетине на щеках. — Ладно. Селихов… Без мыла в…

Чеботарев осекся. Потом обернулся, убедился, что рядом никого нет. Немного помедлил, доставая и закуривая сигарету. А потом заговорил быстро, сдавленно:

— Конфликт у них был. Серьёзный. Пожидаев устроил тут склад по всем правилам. Чуть ли не каждую гильзу считал. А Горохов и его волчары… Они с вылазок трофеи тащили. Оружие, прицелы, медикаменты. Всё что с тел снимут. Что-то сдавали, что-то… оставляли. Для себя. Для дела. Пожидаеву это было как кость в горле. Увидел у одного из гороховских, у парня по кличке «Сухарь», лучшего снайпера заставы, прицел. Снайперский импортный. Требует сдать. Тот — ни в какую. Мол, добыча, она для работы нужна.

Я молчал, давая ему выговориться.

— И твой предшественник, — Чеботарев снова сглотнул, и в его голосе появилась горечь, — он не ко мне пошёл. Не стал разбираться тут, на месте. Он взял и написал рапорт прямиком в Особый отдел. О хищении военного имущества.

— И нагрянула проверка, — кивнул я.

— Ну… — старлей усмехнулся криво. — Приехали. Забрали «Сухаря». Парень был тихий, глазастый. Лучший стрелок у Горохова, всё-таки. Его глаза и уши в горах. Его… там, в отделе, раскололи. Он на себя и на других стучать начал. По мелочи, но хватило. Суд. Тюрьма. Доказали три эпизода, по двум гороховским парням. Оба пошли по этапу.

Он замолчал, и в тишине я услышал, как у него слегка хрустнули пальцы, сжатые в кулак.

— После этого Горохов и Пожидаев жили как паук и скорпион в одной банке, — продолжил он. — Горохов его на дух не переносил. Прапорщик их боялся, но и пакостил, как мог: пайки им последние выписывал, заявки «терял». А я… — он снова отвернулся, — а я сделал вид, что не замечаю. Потому что без Горохова и его ребят мы тут, на этом клочке, за месяц загнёмся. Остальные-то что? Большая часть личного состава — новички. Слоны с в-о-о-о-т такими хоботами. По колено. А парни, кто чуть-чуть обстрелялся, второго года. Те… — Чеботарев вздохнул, — те гибнут быстро. Им в самое пекло приходится идти. А Горохов и его парни… Они — костяк. Они те, кто ходили, мать его, в огонь и живыми возвращались. Они знают эти горы как свои пять пальцев. Они держат периметр.

В его словах была голая, циничная правда. Правда командира, который выбрал меньшее зло и теперь тонет в нём по уши.