Карим открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле.
Али уже отвернулся, снова склонился над раной Забиуллы. Его голос стал тише, почти беззвучным — он обратился к Забиулле.
— Знаешь, дружище, а ведь сегодня я в очередной раз убедился, как тесен мир.
— Тебе… тебе не нужно было выходить… — простонал Забиулла.
— Это уже не важно. Знаешь, что важно? Комми, которые шастают теперь по кишлаку, возглавляет один мой старый… хм… знакомец.
— К-какой знакомец?
— Один парень по фамилии Селихов. Мы познакомились с ним на Катта-Дуване.
— Где… где ты предал меня и кинул умирать? — закашлялся Забиулла, подавившись слюной.
— Да, именно там, — непринуждённо ответил Али.
От их разговора у Карима захватило дыхание. Раненая нога заболела ещё сильнее.
— Странное совпадение, не находишь? — несколько задумчиво проговорил Али.
Карим замер.
Он не понял смысла этих слов. Кто такой Селихов? Причём здесь далёкое ущелье Катта-Дуван? Какая разница, где они встречались?
Но он почувствовал холод.
Холод, исходивший от этого человека с ножом на поясе и пустыми глазами. Связь между ним и тем шурави, что стучался сейчас в дома Каримовых соседей, витала в воздухе, невидимая, но осязаемая, как запах дождя перед грозой.
— Убирайтесь, — прошептал Карим. — Убирайтесь из моего дома. Сейчас же.
Стоун не шелохнулся.
— Ты слышишь⁈ — голос Карима сорвался на крик. — Из-за вас моя семья! Мои дети! Все они в опасности! Старейшина… он убьёт меня! Если не убьют ваши! Убирайтесь, я сказал!
Он бросился вперёд, схватил Али за плечо, рванул на себя.
В то же мгновение мир перевернулся.
Карим не увидел, как нож появился в руке Али. Просто вдруг сталь упёрлась ему под подбородок, задирая голову вверх, заставляя смотреть в низкий, тёмный потолок сарая. Лезвие было холодным и острым — Карим чувствовал его кожей, каждым нервом.
Али смотрел на него снизу вверх. Его лицо было спокойным. Совершенно, пугающе спокойным.
— Заткнись, — прошипел он тихо, угрожающе. — Своим воем ты сам накликаешь беду. И на себя, и на нас.
Он чуть нажал на нож. Карим почувствовал, как лезвие вдаётся в кожу, и замер, боясь даже сглотнуть.
— Хочешь спасти семью, — продолжал Али тем же ровным, убийственным тоном, — сделай так, чтобы старейшина ни о чём не догадался.
Карим до боли стиснул зубы. Чувствовал, что не может сглотнуть, так сильно задрал он голову.
— Иначе…
Али не договорил. Не нужно было.
Карим стоял, задрав голову, чувствуя, как по спине буквально струится холодный пот. Он смотрел в потолок, на старые прогнившие балки, и понимал, что сейчас, здесь, в его собственном сарае, его жизнь висит на волоске.
— Стоун…
Голос Забиуллы был слабым, почти беззвучным. Он приподнялся на локте, с трудом повернул голову.
— Не надо… он не враг…
Али, которого назвали странным, другим именем, не обернулся. Но нож медленно, очень медленно опустился.
Карим отшатнулся, хватая ртом воздух. Рука метнулась к горлу — крови не было, на подбородке осталась только тонкая, почти незаметная царапина.
— Мы уйдём, — прохрипел Забиулла. — Я пойду… сейчас…
Он попытался встать. Его ноги, не слушаясь, сползли с топчана, нащупывая земляной пол. Он приподнялся, опираясь одной рукой о край лежанки, и… рухнул вниз.
Удар был глухим, тяжёлым. Забиулла не вскрикнул — только выдохнул, будто бы всем телом, и затих на земляном полу, скорчившись, прижимая ладонь к боку.
Али наклонился к нему, подхватил под мышки, рывком вернул на топчан.
— Не дёргайся, — сказал он. — Только хуже делаешь.
Карим смотрел на это и чувствовал, как внутри всё обрывается.
— Он не сможет идти, — сказал Али, не глядя на Карима. — Ты же сам это видишь. А если я потащу его, нас поймают прямо у твоей калитки. И тогда твоя семья будет связана с нами уже навсегда.
Он повернул голову. В его глазах не было злости — только усталость. И вопрос.
— Хочешь этого?
Карим молчал. Он не мог выдавить ни слова. Только стоял, прижимая ладонь к шее, и смотрел, как Стоун методично, экономными движениями меняет повязку на ране Забиуллы.
Снаружи уже почти стемнело. Сквозь щели в дощатой двери сарая пробивались последние, багровые лучи заката.
А потом дверь открылась.
Скрипнула петля — тонко, жалобно, будто предупреждая о надвигающейся беде.
На пороге стояла Зухра. Её лицо было белым, как мука, которой она посыпала лепёшки перед тем, как уложить их в печь. В глазах застыл настоящий животный ужас, который Карим видел у раненых на перевязочных пунктах.
— Карим… — голос её сломался. — Там… шурави…
