На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

Старейшина окинул меня взглядом, скользнул по пустому поясу. Оценил безоружных Фокса с Тихим.

— Вы пойдёте втроём? — спросил он. В голосе его звучало недоверие пополам с облегчением.

— Я и двое моих, — кивнул я на Фокса и Тихого, появившихся из-за моей спины. — Как договаривались. Без оружия на виду.

Он смотрел на мои руки. Пустые. Открытые.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, товарищ прапорщик. Пойдёмте.

Мы пошли по вечернему кишлаку, и тени наши стелились по пыльной земле, длинные, как чужие жизни.

От дома к дому мы ходили уже больше часа.

Ноги гудели. Спина напоминала о себе тупой пульсирующей болью при каждом шаге. Однако я приказал сам себе не обращать внимания на боль. И не обращал.

Местные встречали нас по-разному.

Кто-то открывал сразу, глядел настороженно, но без страха. Отвечал односложно, глотая окончания дари, и отводил глаза. Кто-то — женщины в основном — вообще не выходили к калитке. Иногда с ними говорил мужской голос из-за плотного, глухого дувала.

Старейшина переводил. Скупо, нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать из него клещами.

— Не видели. Никого чужого. Да хранит нас Аллах.

Три фразы. На все случаи жизни.

Фокс шёл чуть позади, справа. Его глаза — узкие, как щёлочки прицела — обшаривали крыши, переулки, тёмные провалы калиток. Он молчал. Но я чувствовал его напряжение, оно исходило от снайпера почти физически, как жар от остывающего ствола.

Тихий плёлся слева. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели. Он то и дело оглядывался, проверял тыл, хотя в кишлаке, плотно застроенном глухими дувалами и низенькими домиками, спину прикрыть было непросто. Оставалось лишь ждать удара.

Мы подошли к очередному дому. Старейшина вдруг остановился, положил руку на калитку… и не открыл её.

— Здесь живёт старый Юсуф, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Его мать, да продлит Аллах её дни, очень больна. Седьмой год лежит. Если мы войдём, она испугается…

— Мы не войдём, — перебил я. — Опросим его прямо здесь. Видел ли он чужих? Слышал ли что-то?

Старейшина помедлил. Потом крикнул что-то гортанное, обращаясь к калитке.

Из-за дувала донеслось неразборчивое мычание. Долгая пауза. Потом скрипучий старческий голос выдавил несколько фраз.

Старейшина повернулся ко мне.

— Он говорит: никого не видел. Ничего не слышал. У него больная мать, он не отходит от неё.

Я смотрел на калитку. Она была старая, рассохшаяся, с тяжёлым железным засовом. Засов был задвинут. Но петли… на петлях не было пыли.

— Понятно, — сказал я. — Идём дальше.

Мы отошли на десяток шагов. Фокс приблизился ко мне вплотную, зашёл сбоку, чтобы старейшина не видел его лица.

— Там кто-то есть, — тихо сказал он. — Кроме старика. Я слышал — кашлянули. Приглушённо так, будто в подушку.

Я едва заметно кивнул:

— Знаю. Заметил. Старейшина умеет лгать.

Старейшина тем временем уже тащил нас к следующему дому, торопливо объясняя, что здесь живёт вдовий сын, честный человек, и у него точно никого нет…

У другого дома он вдруг попросил воды. Пил медленно, будто считал собственные глотки. Причмокивал, вытирал бороду. Смотрел куда угодно, только не на меня.

Когда мы двинулись дальше, старик внезапно «вспомнил», что кузнец обещал починить замок на двери, и мы должны зайти прямо сейчас, иначе утром мечеть останется незапертой…

Я согласился. Мы зашли к кузнецу. Он долго искал замок, потом долго объяснял, что замок был сломан, а он его починил, но не уверен, что надолго. Старейшина переводил, путаясь в словах и то и дело поглядывая на небо, сетовал — как быстро уходит свет.

Я слушал. Смотрел. И ждал.

Он тянул время. Значит, ему было что тянуть.

Мы вышли от кузнеца, когда солнце уже почти коснулось краем горизонта. Тени стали длинными, плотными, почти осязаемыми. Воздух наполнился вечерней прохладой, и запахи стали острее — дым, пыль, сухие травы и овечий навоз.

— Кто ещё живёт на этой улице? — спросил я.

Старейшина замешкался. Его пальцы, перебирающие чётки, сбились, и несколько костяных бусин глухо стукнули друг о друга.

— Там… — он неопределённо махнул рукой вперёд, — в конце… живёт Карим. Гончар. Тихая семья. У него жена, дети. Он честный человек, никогда ни во что не вмешивается.

Слишком быстро он ответил. Слишком гладко говорил. Слишком подробно описал.

Я остановился.

Старейшина замер, не дойдя до меня шага. Его родственники — тот с воловьим подбородком и второй, со взглядом как у хорька, — переглянулись.

— Значит, — сказал я, глядя на глухой дувал в конце улицы, — спросить нечего.

Между нами повисла пауза.

— А спросить всё равно надо, — заключил я наконец и направился к дому.

— Давайте сначала зайдём к старому Мустафе, — засеменил за мной старейшина. — Он торгует посудой на базаре. Может быть, он что-то видел?

— Успеется, — отмахнулся я.

— Ну… ну может быть, тогда посетим наёмного пастуха Мехмета Хали? Он живёт вон в том доме! Славится великим сплетником. Ходит везде и много знает. Может, он что-то скажет нам?

Я не ответил старейшине. Лишь приблизился к калитке, вставленной в несколько великоватый для неё проём, проделанный прямо в дувале.

Старейшина дёрнулся было за мной, но я уже положил ладонь на шершавое, выгоревшее на солнце дерево. Доски были тёплыми, хранили дневной жар. Где-то за дувалом, в глубине двора, тихо всхлипнул ребёнок — и тут же замолк, будто рот его прикрыли ладонью.

Я обернулся к старейшине.

— Позовите его, — сказал я. — Будем знакомиться с гончаром.

— Карим бывает дома поздно, — спрятал взгляд старик. — Он ездит в соседний кишлак. Там продаёт глиняные чашки и котелки. Его может не быть сейчас дома. И…

Закончить он не успел. Всё потому, что я постучал в калитку сам.

В сарае пахло сырой глиной, старой кожей и овечьим помётом, въевшимся в земляной пол за долгие годы. Этот запах был для Карима привычным, почти родным — он работал здесь каждый день, месил глину, обжигал кувшины в печи за сараем. Но сейчас запах казался удушливым, смешиваясь с резкой вонью йода и пота.

Карим стоял у входа, припадая на больную ногу. Он почти не чувствовал её — страх бежал по жилам быстрее крови, заглушая боль.

— Они уже здесь, — голос его срывался, переходил на шипение. — Ходят по домам. Старейшина ведёт их. Если спросят у меня — я не смогу врать. Вы должны уйти. Немедленно!

Забиулла лежал на топчане, укрытый старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дышал он часто, с присвистом, и каждый выдох отдавался в его груди булькающим хрипом.

Внезапно он приподнялся на локте, пытаясь сесть. Рука подломилась, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Незнакомец, которого привёл Забиулла, придержал его. Помог опуститься на ложе.

Имени этого странного человека Карим не знал. Вернее, не знал настоящего. Забиулла представил его как некоего Али. Просто Али — и ничего больше.

— Карим… мы уйдём. Я встану… сейчас… — зашипел Забиулла сквозь зубы.

Он не встал. Даже приподняться толком не смог.

Али сидел на корточках у топчана, спиной к Кариму. Его пальцы, уверенные и быстрые, сматывали окровавленный бинт. Рядом, на перевёрнутом ящике, стояла фляжка со спиртом, валялась горстка сушёных трав.

Али даже не обернулся на крики Карима.

— Не ори, — сказал Али холодно, почти равнодушно. — Только хуже делаешь.

— Хуже⁈ — Карим шагнул вперёд, забыв о больной ноге. — Я просил тебя! Я говорил: не выходи на улицу! А ты не послушался! А ты… ты пошёл! И они увидели тебя! Узнали!

Али резко обернулся. В его взгляде не было злости — только ледяная, суровая усталость человека, которого загнали в угол и заставляют оправдываться за само своё существование.

— Я пошёл искать лекарство для него, — кивнул он на Забиуллу. — А не шататься по базару без дела. Ты понимаешь, что он умрёт, если мы не собьём жар? Через сутки начнётся заражение крови. Он будет гнить заживо.