Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

— Возьму в руки, — сказал я. — Обещаю. Стекло — заменю за свой счёт. Мишка — придёт и извинится.

— Извинится — хорошо, — Кулешов кивнул. — Но, Павел Васильевич, — не извинения главное. Главное — чтобы у мальчика было дело. Энергия — как вода: если не направишь — потечёт куда попало. И затопит.

Он был прав. Абсолютно прав. Мудрый старик, сорок лет с детьми, — видел то, что я видел другими словами: подростковая энергия без канализации — деструктивна. В 2024-м это решалось секциями, кружками, интернетом (плохо, но хоть что-то). Здесь — ничего. Кружков — ноль. Секций — ноль. Клуб — для взрослых. Телевизор — один канал, программа «Время» и фигурное катание. Деревенский пацан четырнадцати лет — один на один со скукой, и единственное развлечение — камни в стену.

— Иван Иванович, — сказал я, — у меня есть идея. Но — потом. Сначала — Мишка.

Вечером. Дом. Кухня.

Валентина ушла к соседке — я попросил. Катя — спала (рано ложилась, девять лет, режим). Мишка — за занавеской, как обычно. Канифольный дым — тоже как обычно. Паяет. Или делает вид, что паяет, потому что знает: отец вернулся, и разговор — неизбежен.

— Мишка, — позвал я. — Выйди.

Тишина. Секунда. Две. Шорох — встал. Вышел.

Стоит. Длинный, худой, нескладный — «одни локти и колени». Светлые волосы — в глазах (нужна стрижка, но кто стрижёт четырнадцатилетнего парня, который считает парикмахерскую — позором). Свитер с растянутым воротом. Руки — вдоль тела, кулаки сжаты. Лицо — каменное. Глаза — в пол.

Ждёт ремня.

Я видел это — физически видел, как напряжено его тело: плечи — вверх, шея — втянута, дыхание — задержано. Рефлекс. Четырнадцать лет рефлекс: отец зовёт — значит бить будет. Мышцы помнят. Кожа помнит. Тело — готовится к удару, которого ещё нет, но который — был, был, был, десятки раз.

Меня — обожгло. Не злостью на «прежнего» Дорохова (его уже нет). Не жалостью к Мишке (жалость — унижает). Чем-то другим. Стыдом, может быть. За тело, в котором я живу. За руки, которые били этого мальчика. За привычку, которую я не создавал, но которую обязан — сломать.

— Сядь, — сказал я. Тихо. Без команды в голосе.

Он сел. На табуретку у стола. На краю — готовый вскочить. Глаза — по-прежнему в пол.

— Мишка, — сказал я. — Посмотри на меня.

Поднял глаза. Голубые, как у Валентины. И в них — не страх (к страху он привык), а что-то другое. Ожидание. Мрачное, подростковое: «Ну давай, бей, ори, я привык, мне всё равно.»

— Я тебя не буду бить, — сказал я. — И орать не буду.

Пауза. Он — не поверил. Видно: не поверил. Решил — это прелюдия. Сначала «не буду бить», потом — «но ты меня довёл», и — ремень. Классика.

— Я хочу спросить, — сказал я. — Тебе тут нравится?

— Чего? — Он не понял. Буквально — не понял вопрос. Потому что «прежний» Дорохов не задавал вопросов. «Прежний» — констатировал, ругал, бил. Вопрос — это другой формат, и Мишкин мозг — не обработал.

— В деревне, — сказал я. — Тебе нравится тут жить?

Тишина. Ходики тикали. Печка — потрескивала. Мишка смотрел на меня — и в глазах менялось что-то: от ожидания удара — к… растерянности. Как будто я заговорил на иностранном языке.

— Нет, — сказал он наконец. Тихо. Хрипло. — Скучно. Делать нечего. Все — одно и то же. Школа — отстой. Ну, ладно, мама… мама нормально ведёт, но остальные… Потом — домой, телевизор — одно и то же, программа «Время» и всё. Гулять — куда? С кем? Сальник — ну, Генка, да, мы… ну, ходим. А что делать-то? Камни кидать. Вот — кинули.

Он замолчал. Сжал губы — подростковый жест: «Слишком много сказал. Сейчас — используют против.»

— Понимаю, — сказал я. — Я тоже когда-то хотел в город.

Полуправда. Я — из города. Из Ростова, из 2024-го, где скучно не было никогда: интернет, стриминг, доставка, фитнес, рестораны, Тиндер (хотя от Тиндера — тоже тоска, но другого рода). Но — полуправда работала. Мишка услышал главное: «Понимаю.» Не «ты — дурак». Не «в мои годы мы не жаловались». Не «будешь так себя вести — в ПТУ пойдёшь». А — «понимаю».

— А что бы ты хотел делать? — спросил я. — Если бы мог — что угодно?

Он посмотрел на меня. С подозрением — всё ещё. Но — уже другим. Тем взглядом, которым смотрят, когда начинают — осторожно, как по льду — верить, что разговор не закончится ремнём.

— Не знаю… — он дёрнул плечом. — Мне бы… ну… — запнулся. Покраснел. Потом — выдавил: — Радио нравится. Приёмники. Разбирать, собирать. У Генки — приёмник «Океан», сломанный, мы починили. Ну, там — конденсатор полетел и дорожка на плате отвалилась. Я перепаял. Работает. И — схемы… ну, я в журнале видел — «Радио», у Генки мамка выписывает — там транзисторные усилители, детекторные приёмники… Я хотел собрать, но — деталей нет. И паяльник у меня — дерьмо, извини… нормальный нужен, с регулировкой температуры, а где его взять…

Он говорил — и я слышал то, что описывалось в справочниках: «когда увлечён — начинает говорить быстро, захлёбываясь». Четырнадцатилетний мальчик, который минуту назад ждал ремня, — говорил о конденсаторах, транзисторах, дорожках на плате, и глаза его — те же голубые, мамины — горели. Не тлели, как обычно, — горели.

Радиоэлектроника. В 2024-м — это вход в IT. В мире, который я знал, — отрасль, которая через пятнадцать лет перевернёт всё: компьютеры, интернет, мобильные телефоны, искусственный интеллект. Мишка — в четырнадцать лет, в деревне, без интернета, без учебников, без мастерской — паяет схемы из журнала «Радио» самодельным паяльником из трансформатора. Золотые руки. Золотые мозги. И — некуда деть.

— Покажи, — сказал я.

— Чего показать?

— Приёмник. Который починили. И — схемы. Всё, что есть.

Мишка смотрел на меня. Подозрение — ещё было. Но рядом — любопытство. И — надежда. Маленькая, осторожная, как росток сквозь асфальт.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

Сарай Генки Сальникова стоял в конце огорода, за домом Сальниковых — третьим с края, по переулку. Дом — похуже кузьмичёвского: забор покосился, крыша — латаная, двор — не убран. Отец Генки — алкоголик, классический деревенский: пил, буянил, потом — затих (печень). Мать — доярка у Антонины, женщина замученная, тихая. Генка — пятнадцать лет, на год старше Мишки, — рос сам по себе, как трава.

Сарай — покосившийся, дощатый, с замком на верёвочке. Мишка открыл. Вошли.

Внутри — мастерская. Самодельная, примитивная, но — мастерская. Верстак — из двери, положенной на два козла. На верстаке — приёмник «Океан» (разобранный наполовину, с оголёнными внутренностями, с проводами, торчащими в стороны, как у пациента в реанимации). Паяльник — самодельный, жало — медное, рукоятка — деревянная, провод — обмотанный изолентой. Банка с канифолью. Катушка припоя. Детали — в жестянке из-под леденцов: конденсаторы, резисторы, транзисторы — каждый подписан карандашом на кусочке бумаги.

И — журналы. «Радио» — три номера, затрёпанных, с загнутыми страницами, с карандашными пометками на полях. На одной странице — схема транзисторного усилителя. Мишкиной рукой — пометки: «Здесь нужен КТ315, а у нас только МП42 — пересчитать!»

Рядом — Генка. Пятнадцать лет, выше Мишки, шире, с хитрым лицом и быстрыми глазами. Увидел председателя — напрягся. Не как Мишка (ремень), а по-своему: председатель в сарае — это власть, это проблемы, это «зачем пришёл».

— Здрасьте, — буркнул он. И встал у стены — на всякий случай.

— Здравствуй, Генка, — сказал я. — Покажите, что умеете.

Мишка — посмотрел на Генку. Генка — на Мишку. Секунда — и щёлкнуло. Они были — дома. В своей стихии. Как Крюков — с картой, как Семёныч — с саквояжем, как Василий Степанович — у станка. Эти двое — за верстаком, с паяльником, — были на своём месте.

Мишка включил «Океан». Приёмник — загудел, прогрелся, и — голос: «Говорит Москва…» Чисто. Без хрипов, без помех.

— Вот, — сказал Мишка. И — впервые за четыре месяца — посмотрел на меня без стены в глазах. — Мы починили. Конденсатор перепаяли и дорожку восстановили. Генка — корпус, я — плата.