Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Тараканов взял папку. Открыл. Начал читать — медленно, водя пальцем по строчкам (привычка). Я молчал. В переговорах — когда документ на столе — молчать. Пусть цифры говорят.

Через три минуты — поднял голову.

— Крюков? — спросил. — Иван Фёдорович?

— Он самый.

— Знаю его. По институту — помню. Толковый парень был. Его ж Дорохов — то есть ты… — запнулся, — в угол загнали. Двадцать лет агроном — и ни одного предложения за двадцать лет.

— Теперь — предложения есть. Вот они. — Я кивнул на папку.

Тараканов листал. Хмыкал. Листал. Хмыкал.

— Расчёт — грамотный, — признал он наконец. — Если сделаете — красиво будет. Если не сделаете — мне в область отчитываться, почему дефицитные семена ушли в заштатный колхоз.

— Сделаем, — сказал я.

— Все так говорят.

— Я — не все.

Он смотрел на меня. Маленькие глаза — не глупые, нет; маленькие глаза, видевшие тысячу председателей, тысячу обещаний и тысячу невыполненных планов, — смотрели и оценивали. Привычка: «Этот — сделает или нет?»

— Зайди послезавтра, — сказал он. — В десять. Подумаю.

Не «нет». Не «да». «Подумаю» — в языке советского чиновника означало: «Я готов, но мне нужно что-то ещё, и ты должен догадаться что.»

Я догадался. Записная книжка «прежнего» Дорохова — подчёркнутое дважды слово «мясо».

— Виктор Кузьмич, — сказал я, поднимаясь, — я слышал, у вас скоро юбилей? Жена…

Тараканов — замер. Усы — дрогнули. Маленькие глаза — потеплели. На полградуса.

— Двадцать пятого, — сказал он. — Серебряная свадьба.

— Поздравляю. А мясо — достали? В Курске — дефицит, я слышал.

— Дефицит, — согласился он. — Жена — уже три месяца ищет. Парную свинину — нигде нет. Ну, есть — на рынке, по три пятьдесят за кило, но на двадцать гостей — это…

— Виктор Кузьмич, — сказал я, — я — председатель колхоза. У нас — свиноферма. Шестьсот голов. Парная свинина — двадцать кило — к двадцать пятому — будет у вас дома. С доставкой. В подарок. От колхоза «Рассвет» — с уважением и поздравлениями.

Тишина. Секунда. Две. Три. Тараканов — смотрел на меня. Потом — на папку Крюкова. Потом — снова на меня.

— В десять, — повторил он. — Послезавтра. И — семена обсудим.

Я кивнул и вышел.

В коридоре — выдохнул. Не потому что был на грани — нет; в «ЮгАгро» переговоры бывали жёстче (попробуй уговори Россельхозбанк на рефинансирование при отрицательном EBITDA). Выдохнул — от ощущения сюрреализма. Двадцать кило свинины — это цена десяти тонн элитных семян. В 2024-м десять тонн элитной пшеницы стоят миллион двести тысяч рублей. Здесь — двадцать кило мяса и рукопожатие. Советская экономика — это не экономика. Это — антропология.

Из правления — позвонил по межгороду.

— Лёша, — сказал я (Лёха Фролов, кладовщик, первое «боевое задание»), — мне нужна свинина. Двадцать кило. Отборная, парная. К двадцать пятому марта. Доставить в Курск, адрес — скажу. Справишься?

— Ну… это… я… — Лёха мялся. — А это… для кого?

— Для нужного человека.

Пауза. Потом — голос стал другим. Деловым. Собранным. Лёха учился.

— Сделаю, Палваслич.

— Молодец. И — оформи через бухгалтерию. Зинаида Фёдоровна знает как.

— Понял.

Первое задание. Первый шаг от «я ж не умею» к «сделаю». Лёха рос — медленно, но верно, как озимые.

Послезавтра — двенадцатого марта — я снова был в кабинете 214. В десять. Тараканов — за столом. Другой: лицо — мягче, усы — приглажены, даже галстук — другой (видимо, настроение повлияло на гардероб).

— Садись, Дорохов. — Без «ну». Прогресс. — Значит так. «Одесскую 51» — десять тонн — выделю. Со семеноводческого фонда области, по статье «передовой опыт». Бумагу — подпишу сегодня, получишь на областной базе, к первому апреля. Селитру — двадцать одну тонну сверх фонда, итого тридцать пять. Тоже по «передовой». Только — Дорохов, — он поднял палец, — если к осени я не увижу двадцати процентов перевыполнения, я тебя в следующем году…

— Увидите, — сказал я.

— Увижу, — повторил он. Не как угрозу — как факт, который он уже решил считать свершившимся. Потому что двадцать кило парной свинины — это не взятка, это — знак серьёзности. Человек, который может организовать доставку мяса в другой город — может организовать и урожай.

Семена — получены. Селитра — сверх фонда. ГСМ — стандарт (но с обещанием «если будет перерасход — звони, решим»). Две подписи — Тараканов и его зам — на двух бумагах, с печатями.

Бумаги — в портфель. Портфель — к сердцу.

Вечер двенадцатого. Гостиница «Соловьиный край». Курск, улица Ленина, четырёхэтажное здание — бывшая купеческая гостиница, перестроенная в советскую, и от купеческой сохранившая только фасад (красивый, с лепниной), а всё остальное — типичный советский «Интурист».

Номер — одноместный (повезло; обычно — двухместный с соседом-храпуном). Кровать — продавленная, с панцирной сеткой, которая прогибалась до пола. Тумбочка — с графином воды (мутной). Обои — цветочные, отклеивающиеся в углу. Окно — выходит во двор, где коты устроили концерт. Радиатор — еле тёплый (экономия). Туалет — общий, в конце коридора (плитка — белая, потрескавшаяся, запах — хлорка).

Я лежал на продавленной кровати и смотрел в потолок (трещина — как карта реки, извилистая, от двери до окна).

В 2024-м я бы решил эти вопросы за два звонка и электронную заявку. Открыл бы ноутбук, зашёл на сайт поставщика, выбрал семена, оформил доставку, оплатил картой. Удобрения — через тендер, лучшая цена, логистика включена. Запчасти — маркетплейс, сравнение, заказ, курьер завтра. Всё — с дивана, с чашкой кофе, за полчаса.

Здесь — три дня. Электричка, очереди, пять кабинетов, двенадцать подписей, двадцать кило свинины. Ноги гудели, спина болела (стул у Тараканова — орудие пытки), и «курица по-киевски» из гостиничного буфета оказалась котлетой, в которой от Киева — только название, а от курицы — только воспоминание.

Но — результат. Результат — тот же. Семена — есть. Удобрения — есть. Горючка — будет. Метод — другой. Принцип — вечный: найди нужного человека, пойми, что ему нужно, дай это — и получи своё.

В «ЮгАгро» это называлось win-win negotiation. Здесь — «решить вопрос». Суть — одна.

Я перевернулся на бок (сетка — скрипнула). Достал блокнот. Записал: «Тараканов — решён. Семена „Одесская 51“ — к 1 апреля. Селитра — 35 тонн. ГСМ — стандарт + резерв. Мясо — Лёха организует.»

Закрыл блокнот. Коты во дворе — продолжали концерт. Радиатор — еле грел. Трещина на потолке — не менялась.

Завтра — ещё один день в Курске. Ещё кабинеты, ещё подписи. Но главное — сделано. Фундамент — заложен.

Тринадцатого марта — последний день. Утром — ещё два кабинета (ГСМ, оформление документов на транспортировку), и — неожиданная удача.

В очереди у кабинета начальника транспортного отдела — разговорился с соседом. Мужик — лет пятидесяти пяти, крепкий, хитроглазый, в хорошем (по советским меркам) костюме и с портфелем, из которого торчала газета «Экономическая жизнь» (редкость — не каждый председатель выписывал).

— Откуда? — спросил он.

— Рассвет. Н-ский район.

— А-а, — он кивнул. — Знаю. Маленький, но земля хорошая. Ты — Дорохов?

— Он самый.

— Попов. Григорий Фролович. — Рукопожатие — крепкое, хваткое, деловое. — МТС, Медвенский район. Слышал про тебя — говорят, после удара — совсем другой человек.

— Говорят, — согласился я.

— Говорят — правильно. Я двадцать лет в системе. Видел председателей — всяких. Которые пьют, которые воруют, которые ничего не делают. А тут — слышу: Дорохов из «Рассвета» — семена достаёт, с военными договорился, Семёныча из запоя вытащил. Это, брат, не инсульт. Это — перерождение.

Он засмеялся — громко, хрипло, по-мужицки. Мне — понравился. В нём была та энергия, которую я узнавал: энергия человека, который в любой системе найдёт щель, через которую можно пролезть. Профессиональный толкач. Директор МТС — машинно-тракторной станции — это в советской системе ключевая фигура: тот, кто распределяет технику и запчасти. Тот, кто знает всех и всё.