Они встретились ровно посередине.
Ни те, ни другие не сдавали назад. Возчики орали, артиллерийский поручик орал громче всех, раненые кричали на подводах. А позади, у съезда, копилось ещё и ещё, и через минуту мне стало ясно, что затор сам не рассосётся.
И вот тут я понял простую и страшную вещь.
Ежели мост встанет на час, прикидывал я, к правому крылу не придёт подкрепление. А ежели подкрепление не придёт, то через полтора часа по этому же мосту побегут все разом.
Никого старшего рядом со мной не было. Комендант моста, ежели он тут и был, сгинул в этой каше.
— Алексей! — заорал я в дом. — Всех ходячих ко мне! Всех, кто на ногах! Рябой, служители, возчики, все!
Набралось у меня человек двадцать, считая ходячих раненых, у которых были целы ноги.
— Слушать сюда и делать, что говорю. Мост односторонний, покуда я не скажу иначе. Первыми идут те, кто идёт к делу. Артиллерия, потом пехота. Мои подводы стоят и ждут.
— Так ведь раненые… — начал рябой.
— Раненым я не помогу, ежели французы придут сюда. Исполняй.
Дальше было то, чего я не делал никогда, и то, что оказалось похоже на разбор у ворот, только вместо больных передо мной были подводы и люди.
Мы развернули шесть подвод, заставив их сдать назад к берегу. Согнали с настила всех пеших, кто шёл не в дело, и поставили их в очередь вдоль перил. Развели два потока: по левой стороне — к делу, по правой — в тыл, и на каждый конец моста я поставил по человеку с моим наказом и с правом орать от моего имени.
Артиллерийский поручик, поняв, что его пускают первым, перестал орать на меня и стал помогать.
Мост пошёл через двенадцать минут.
Я стоял у съезда, грязный по грудь, и пропускал колонну, когда рядом осадил коня генерал со свитой.
Кто он был, я не знаю до сих пор. Немолодой, в шинели, со злым лицом.
— Кто распоряжается на мосту?
— Я, ваше превосходительство.
— Кто таков?
— Лекарь Салтыков, состоящий при главном инспекторе.
Он смерил меня сверху тем взглядом, каким глядят на собаку, влезшую в комнату.
— Лекарь, — повторил он. — Лекарь распоряжается переправой. Ты что же, братец, вздумал армией командовать?
— Никак нет. Я развожу подводы, потому что тут больше некому.
— А ежели я тебя за это под суд?
— Воля ваша, — сказал я. — Только сперва пропустите колонну, она к правому крылу идёт. А после судите, я никуда не денусь.
Генерал оглядел мост: ровное движение в обе стороны, очередь вдоль перил. Потом перевёл взгляд на меня.
— Как разделил?
— По надобности, ваше превосходительство. Кто нужнее там, тот и первый.
Он молчал секунды три.
— Стой тут, — сказал он наконец. — Я пришлю тебе двух унтеров и караул. Скажешь им, что говорил мне, слово в слово. И чтоб к вечеру мост у меня ходил.
И ускакал.
Караул он прислал. И я до сих пор считаю, что эти полчаса на мосту стоили больше, чем вся моя работа в тот день, потому что по левой стороне прошли шесть орудий и батальон, а куда они пошли, я узнал только вечером.
А к четырём часам началось то, ради чего я, кажется, и таскал с собой пистолеты.
Первым прибежал ко мне мальчишка-возчик, простоволосый, с криком, что идут.
Потом я услышал сам.
Стрельба, которая всё это время держалась у позиции, вдруг оказалась слева от меня и близко, за крайними домами, у самой дороги к мосту. Через минуту по улице побежали.
Я выскочил во двор и увидел, что по дороге от города вразброд отходят наши и что за ними, шагах в двухстах, между домами идут французы.
Их было немного, полурота, не больше, и шли они вразброд, так, как идут те, кто прорвался в чужой тыл и сам не знает, повезло ему или нет.
Но шли они к мосту.
А между ними и мостом стоял мой дом. Почти с двумя сотнями людей внутри, из которых ходячих человек сорок, а остальные не встанут, хоть режь.
Дальше я думал секунды две, и думал, как ни странно, спокойно.
Унести их нельзя, спрятать нельзя, бросить нельзя.
Значит, надо продержаться, пока не подойдут свои. Мост в ста шагах, на мосту караул, у города наши, и кто-нибудь непременно подойдёт. Вопрос только, сколько минут.
— Алексей! Всех ходячих, у кого целы руки, во двор! Ружья с подвод, они там лежат от раненых! Рябой, запирай ворота и тащи всё, что тяжелее тебя!
Через полторы минуты у меня было девятнадцать человек, считая меня, Никитина, Юлиуса, рябого и пятерых ходячих раненых, из которых трое держали ружьё одной рукой. И семь ружей на всех, собранных с подвод.
Ворота заложили опрокинутой телегой. Я поставил четверых с ружьями за забором, троих у сарая, остальных с топорами и кольями во дворе, и всё это заняло у меня меньше времени, чем занимает перевязка.
Пистолеты я зарядил, стоя на коленях у крыльца. Руки помнили. Барон, если бы видел, остался бы доволен.
Французы вышли к дому через четыре минуты.
Они не ждали, что двор заперт, и это меня спасло. Тот, кто шёл первым, толкнул створку, створка не поддалась, и он крикнул что-то своим.
— Не стрелять, — сказал я своим тихо. — Ближе. Ещё ближе.
Залп из семи ружей в упор, через щели забора, в тесной улице, оказался страшнее, чем я думал. Двое упали сразу. Остальные шарахнулись за угол.
А потом они полезли всерьёз.
Дальнейшие минуты помню кусками, и куски эти рваные.
Помню, как через забор перевалился солдат, как его ударил колом наш возчик и как я в ту же секунду выстрелил во второго, лезшего следом.
Помню моего Юлиуса, который дрался обломком скамьи, кричал при этом по-немецки и был страшен.
Помню створку, которую вышибли, и штык, полезший в проём. Я отбил его шпагой деда, отбил второй раз и понял, что третьего не отобью. Рябой фельдшер свалил этого штыкового поленом сзади и сказал при этом такое, чего я от него прежде не слыхал.
Второй пистолет я разрядил в упор и после держал его за ствол, потому что пороха взять было негде. А Никитин не отходил от меня ни на шаг и, кажется, вовсе забыл, что у него есть другие обязанности.
Сколько это длилось, не знаю. Мне казалось — полчаса.
После мне сказали, что минут семь.
Свои подошли ко мне с двух сторон разом. Караул от моста и полурота откуда-то сверху, от костёла. Французов взяли в клещи в узкой улице, и всё кончилось так же быстро, как началось.
Я стоял посреди двора, держа шпагу деда в правой руке и пустой пистолет за ствол в левой, и меня трясло, и остановить это я не мог минуты три.
Потом обернулся к дому.
Стены целы, окна целы, дверь не тронута.
Три сотни моих людей оставались внутри, на своих местах, и большинство даже не поняло толком, что произошло во дворе.
— Все живы? — спросил я, когда голос вернулся.
— Двоих поцарапало, — доложил Никитин, дыша, как загнанный. — Возчику плечо распороли. Юлиусу ухо.
— Юлиус, покажи ухо.
Немец показал ухо и осведомился по-французски, могу ли я зашить его так, чтобы девицы в Дерпте ничего не заметили.
И вот тут мы все засмеялись и смеялись, кажется, слишком долго.
А потом я вытер шпагу, поставил её в угол и пошёл работать, потому что во дворе стояли четыре подводы, приехавшие, покуда мы дрались.
* * *
Павла привезли в шестом часу, когда начало темнеть.
Я узнал о том заранее, потому что рябой, разбиравший подводу, вдруг замолчал на полуслове и позвал меня по имени, а не по званию.
Он лежал на соломе, серый, с закруткой на бедре, наложенной высоко и правильно. Мундир на нём разрезали. Правое бедро ниже середины было разворочено, и сквозь кровь я увидел то, что и ожидал увидеть по цвету и по положению ноги.
Кость перебита. Раздроблена пулей, с осколками.
— Живой, — сказал он мне сквозь зубы. — Не радуйся.
— Молчи.
Я работал руками и считал глазами. Закрутка стоит уже треть часа, значит, наложили сразу. Нога ниже перелома тёплая, пальцы шевелятся, жила на стопе бьётся. Крови он потерял много, но не столько, чтобы уже уходить.
