Шайтан Иван 9 - Тен Эдуард

Я молча достал из внутреннего кармана свой жетон и открыл ему ладонь. С поручиком произошла разительная перемена. По его лицу, словно тени, пробежали узнавание, изумление, а затем — испуг. Он мгновенно выпрямился во фрунт, резко приложил руку к козырьку: — Поручик Усков к вашим услугам!..

— Граф Иванов-Васильев, — представился я. — Виноват, ваше сиятельство, — тут же поправился он, повысив голос. — Тише, поручик, я вас прекрасно слышу. Куда следуете? — Из Варшавы во Владимир, ваше сиятельство. Веду партию по этапу, особо опасные. — Могу я взглянуть на сопроводительные документы того осуждённого, который кричал даме? Он беспомощно помотал головой: — Никак нет, ваше сиятельство. Все документы опечатаны и будут вскрыты только начальником владимирской тюрьмы по прибытии.

— Что-нибудь можете сказать по этому арестанту?

— Единственное, что могу сказать, осуждён за изготовление фальшивых ассигнаций и монет, пожизненная каторга.

— Да уж, статья серьёзная, — задумался я.

— Вот что, поручик, по прибытии во Владимир, передайте начальнику тюрьмы, чтобы держал Гаврилова в отдельной камере до особого распоряжения и чтоб голодом не морили. Скажите, распоряжение генерал-майора графа Иванова-Васильева. Расскажите о моих полномочиях.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Да, поручик. Вот вам деньги на дополнительное питание для арестантов. Без излишеств, увеличьте пайку хлеба. Это лично вам, чтобы жизнь не казалась столь мрачной. — Протянул я пачку с мелкими ассигнациями и сто рублей лично поручику.

— Да, но… — растерялся поручик.

— Берите, поручик, я приказываю. И помните, без безобразий с вашей стороны. Проверю.

— Благодарю, ваше превосходительство, — поручик козырнул.

Я кивнул, пряча жетон, и отпустил его взглядом. Поручик, ещё раз козырнув, неловко вскарабкался в седло и поспешил догонять свою безрадостную колонну, которая уже скрывалась за поворотом, унося с собой звон цепей и призрак прошлого из жизни Зои.

Глава 24

Молчание в карете было тягостным и напряжённым. Павел и Роза сидели неподвижно, понимая, что случайная встреча оставила между мной и Зоей неразрешенное, болезненное напряжение. Я же смотрел в окно на мелькающие верстовые столбы, но мысли мои были далеко от пейзажа. Едва я услышал, в чём обвиняли Моисея — изготовление фальшивых денег, — в голове молнией сверкнула мысль. Чистая, холодная и блестящая, как новый червонец. Не просто деньги. Целая мастерская. Небольшая, идеально оборудованная, способная создавать документы любой сложности — паспорта, свидетельства, подорожные. А дальше — банковские билеты. Английские, французские… От открывающихся перспектив слегка перехватило дыхание. Оплата агентов, точечные подкупы, оперативные расходы — всё это можно было бы покрывать, не потратив ни копейки государственных средств. Незаметно, элегантно, растворяя фальшивки в огромном денежном море. — Но нужна мера, — сурово одернул я сам себя, чувствуя, как ум заносит в опасные дали. — Нельзя спешить. Нельзя обесценивать. Дозировать, как яд.

— Пётр Алексеевич… — её тихий, робкий голос прозвучал в карете неожиданно громко, разрывая давящее молчание. Зоя больше не могла его выносить. — Вы не могли бы… помочь Моисею?

Я медленно перевёл на неё взгляд, будто возвращаясь из далёкого и сложного путешества. Намеренно помолчал, давая ей осознать всю значимость — и всю безрадостную тяжесть — своего вопроса.

— Ты понимаешь, за кого просишь? — спросил я наконец. Голос прозвучал ровно, отстранённо и холодно. — Он осуждён на пожизненную каторгу. В глазах закона он не просто преступник — он «особо опасный». Его судьба предрешена. Окончательно.

Зоя встретилась со мной глазами. В её взгляде читался немой укор, мольба и — да, — тлеющая искра последней надежды. Но, встретив лишь спокойную, непробиваемую решимость в моих глазах, опустила ресницы. Она всё поняла. Просить было бесполезно. Надежды не было.

Я не стал давать ей пустых обещаний. Неизвестно, как ещё повернётся это дело. Сначала предстояло убедить Бенкендорфа дать добро на воплощение моих планов в жизнь. А это была задача, требующая не эмоций, а холодного расчёта.

Вечером, после ужина, в очередном постоялом дворе я попросил Зою зайти ко мне.

— Садись. Что связывает тебя с Моисеем Гавриловым? Сначала вопрос, казалось, застал её врасплох, но, быстро собравшись, Зоя ответила, и в её глазах мелькнула искра забытой надежды. — Наши отношения чисто дружеские, Пётр Алексеевич. Мы были соседями, и он сильно сдружился с моим братом. Моисей и его дед всегда относились к нашей семье по-доброму. — Расскажи подробнее. — Его дед, Моисей Шульман, был известным одесским ювелиром и работал у Фурмана. В семье росли сын Авраам и дочь Сара. Сара в семнадцать лет влюбилась в контрабандиста Василия Гаврилова и сбежала с ним. Через пять лет она нежданно вернулась с четырёхлетним сыном — Моисеем. После недолгого пребывания дома и очередного скандала Сара навсегда исчезла, оставив сына деду.

Моисей с ранних лет проявлял прекрасные способности к ювелирному делу. Дед, безумно радуясь его таланту, выучил его всему, что знал. Уже в пятнадцать лет господин Фурман принял Моисея в свою мастерскую. На момент нашего отъезда в Ростов он там работал. — И как он до такого состояния дошёл, не знаешь?

— Нет. — Зоя посмотрела на меня пристально. — Вы поможете ему, Пётр Алексеевич?

— Обещать не могу. Дело тёмное, статья серьёзная, — я покачал головой, стараясь говорить как можно мягче, но однозначно. — Шансов, честно говоря, мало.

Но она уже ухватилась за слабую нить надежды.

— Если и есть хоть один человек, который сможет, так это вы. Я знаю, что прошу о многом… но попробуйте. Умоляю вас.

— С какой стати ты так печёшься о нём? Детская дружба не значит ничего. Может он изменился за эти годы так, что узнав его ближе, ты содрогнёшься?

— Нет, Пётр Алексеевич, я чувствую, что он зачем-то нужен вам и вы, помогая ему, совершите нечто важное и необходимое для вас. — Хорошо более на эту тему ни слова. Никому. Зоя кивнула и вышла из комнаты. — Вот чертовка, всё видит, — чертыхнулся я.

Прибыли в моё подмосковное имение Юрьевское. Обрадованная мама удивилась моему гражданскому одеянию. — Петя, ты опять набегом? — Опять, маменька. Летом обязательно с семьёй навестим тебя. А пока, прости, не могу долго быть. Служба. Вечером ко мне в кабинет пришёл Никита, сын прежнего управляющего. — Никита, я ознакомился с отчётами. — Да, я, ваше сиятельство, по другому делу. Прошу вашего разрешения на женитьбу. — Никита, а я тут причём? — опешил я. — У отца благословения проси. — Вы голова, Пётр Алексеевич. Хозяин поместья, служу я у вас. Потому дозволения вашего спрашиваю. — Смутился Никита. — А кто невеста? — Сестра агронома Агапова, что в ваших Орловских поместьях служит. Она учительствует в Юрьевском. — Ну, раз такое дело, надеюсь невесту без принуждения под венец ведёшь? — Господь с вами, Пётр Алексеевич, скажите тоже, — натурально испугался Никита.

— Тогда совет вам и любовь. Возьми пятьсот рублей ассигнациями, подарок вам на свадьбу. — Благодарствую, Пётр Алексеевич, а вы что же не будете на свадьбе. — Не смогу, Никита, служба.

— Богатое у вас поместье, Пётр Алексеевич и мама у вас замечательная. — Похвалила Зоя. Я улыбнулся и промолчал. Вспомнилось, как накануне отъезда мама пришла песочить меня подумав, что Зоя моя любовница. Она не слушала мои отговорки и заверения. — Ты чего удумал, не стыдно тебе Петя при живой жене вот так открыто разъезжать с полюбовницей. Позорище Катерине. Пётр, не посмотрю, что больших чинах ходишь. Не будет тебе моего доброго слова ежели продолжишь безобразничать. С трудом успокоил не на шутку разбушевавшуюся маму. Пришлось дать честное, благородное слово, что нас ничего не связывает с Зоей.

— Хороша, девонька, трудно устоять перед такой красотой. — В конце вздохнула мама дёрнув меня за ухо. Вот понимай как хочешь этих женщин. Или она отругала, или она посочувствовала мне.