Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Мужайтесь, господа, — я участливо заглянул им в глаза. — Геройство — это не только с шашкой наголо бегать. Истинное мужество — вовремя осознать слабость своего организма и не стать обузой для экспедиции. Никто вас не осудит, если вы останетесь в цивилизованной Дании. Лечиться.

Этого оказалось достаточно. Сломленные Соймонов и Ливен, едва не сбив друг друга в дверях, рванули из каюты. Я точно знал их маршрут: прямо к Резанову, в слезах умолять списать их на берег по причине внезапно открывшейся телесной немощи. Посланник с удовольствием разыграет благородство и отпустит «болящих», сохранив и свое, и их лицо.

Два дефицитных места на корабле только что освободились. Первый этап «оптимизации» прошел безупречно.

Проводив беглецов взглядом, я неспешно собрал со стола брошенные ими карты и плотоядно посмотрел на оставшуюся троицу. Козицкий, Ухтомский и Тургенев пока держались, хотя и сидели притихшие.

— Что ж, господа, — я ласково улыбнулся, а мой большой палец привычно лег на рубашку верхней карты, нащупывая крошечный металлический шип на перстне. — Слабые духом нас покинули. Продолжим игру? Ставки повышаются.

Дверь за малодушными беглецами скрипнула и плотно закрылась. Я перевел взгляд на оставшуюся троицу.

Тургенев к этому моменту уже окончательно потерял связь с реальностью. Он самозабвенно уничтожал ямайский ром, стеклянным взором наблюдая за пламенем фонаря. Я мысленно поставил на нем галочку — этот дозреет чуть позже. Моей главной целью сейчас были азартные и горячие Козицкий с князем Ухтомским.

Игра в макао возобновилась, но градус напряжения за столом взлетел до небес. Я отключил режим добродушного соседа и превратился в профессионального каталу из девяностых. Благо, хмель надежно притупил бдительность юных аристократов.

Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.

Наличные деньги у кавалеров закончились минут через сорок. Серебряные пиастры и золотые империалы перекочевали на мою половину стола. Но дворянский гонор и слепой азарт — страшная смесь.

— Отыграемся! — хрипло выдохнул Козицкий, расстегивая ворот мундира. — Безусловно, — я вежливо кивнул. — Наличных нет? Пустяки. Мы же благородные люди, господа. Пишите векселя. Слово чести — крепче стали.

Я пододвинул им бумагу и чернильницу.

Снежный ком покатился с горы. Долговые расписки ложились на стол одна за другой. Суммы росли в геометрической прогрессии. Хмель выветривался, сменяясь липким, холодным потом, но остановиться они уже не могли.

Раздача. Вскрытие.

— Девятка, — спокойно произнес я, переворачивая карты. — Банк мой.

Ухтомский глухо застонал и закрыл лицо руками. Козицкий сидел белый как мел, глядя на пустую столешницу.

Я быстро прикинул в уме сумму написанных ими векселей. Цифра получалась астрономическая — больше их годового содержания. В девятнадцатом веке карточный долг чести — это вам не банковский кредит в моем времени. Коллекторов тут не присылают. Тут либо плати, либо немедленно стреляйся, иначе — позор на всю жизнь, сломанная карьера и отлучение от приличного общества.

Юноши были раздавлены. Они только что проиграли не только деньги, но и собственные жизни.

Я неторопливо собрал со стола стопку их расписок. Выдержал долгую, звенящую паузу, наслаждаясь их животным ужасом.

А затем картинно, с громким треском, разорвал пачку векселей пополам.

Козицкий вздрогнул. Ухтомский убрал руки от лица, не веря собственным глазам.

— Мы же свои люди, господа, — я миролюбиво улыбнулся и бросил обрывки бумаги на пол. — Я прощаю вам долг. До последней копейки. Считайте это дружеским уроком.

— Фёдор… граф… — пролепетал Ухтомский, едва не плача от нахлынувшего облегчения. — Я век не забуду…

— Но есть одно малюсенькое условие, — мой голос лязгнул металлом, разом обрывая их восторги. — Завтра утром вас, господа, на этом корабле быть не должно. И вашей псины — тоже.

Пудель под лавкой испуганно тявкнул.

— Вы прямо сейчас идете к Николаю Петровичу, — чеканя каждое слово, продолжил я. — И заявляете, что морская жизнь не для вас. Что вы страсть как желаете остаться в просвещенной Европе для изучения изящных искусств. Утром вы сходите на берег Копенгагена со всем своим багажом. Иначе склеенные векселя завтра же уйдут в полк и вашим семьям в Петербург. Я ясно излагаю?

Выбор между публичным позором, пулей в лоб и веселой жизнью в Европе был очевиден.

— Да! Да, разумеется! — Козицкий вскочил, горячо пожимая мне руку. — Искусства! Европа! Мы всё поняли, Фёдор Иванович! Спаситель вы наш!

Они вымелись из каюты быстрее, чем убегали испуганные цингой Соймонов и Ливен. Ухтомский даже пуделя подхватил на руки, чтобы тот не путался под ногами.

Второй этап оптимизации завершился полным триумфом. Четыре дефицитных места на корабле были свободны.

Я повернулся к единственному препятствию, отделявшему меня от абсолютной победы. Тургенев мирно пускал слюни на зеленое сукно, посапывая во сне в обнимку с пустой бутылкой из-под рома.

«Ну что ж, — подумал я, присаживаясь рядом и грубо тряся его за плечо. — Пора готовить нашу торпеду к запуску».

— Вальдема-ар! Подъем, труба зовет — ласково произнес я, похлопав его по щеке.

Он замычал, попытался отмахнуться, но я бесцеремонно вздернул его за воротник и плеснул в кружку остатки пойла. — Пей.

Тургенев на автомате глотнул, закашлялся и наконец разлепил мутные глаза.

— А? Где все? — он непонимающе оглядел пустую каюту.

— Сбежали, Володя, — я сокрушенно покачал головой, усаживаясь напротив. — Испугались моря. Струсили. Маменькины сынки. Но ты ведь не такой, верно? Ты кремень. Настоящая дворянская честь, белая кость!

Ямайский ром и дешевая лесть ударили в голову безотказным коктейлем. Тургенев приосанился, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд и пьяно ударил себя кулаком во впалую грудь.

— Я⁈ Да я… Я никого не боюсь, Фёдор! Ни черта, ни дьявола!

— Верю, брат. Вижу, — я проникновенно заглянул ему в глаза. — Только вот знаешь, что обидно? Мы, дворяне, элита империи, а нами на этом корыте помыкают, как матросней. Эти флотские совсем берега попутали.

Тургенев нахмурился, пытаясь уловить мысль.

— Взять хотя бы старпома, Ратманова, — я закинул крючок. — Ходит гоголем, на всех орет. Резанов, уж на что посланник, а и тот ему слова поперек сказать боится! А ведь кто такой Ратманов по сути? Моряк. Водила. Наняли его благородных господ через лужу перевезти, а он возомнил о себе невесть что. Тебя тоже недобрым словом поминал…

Глаза Тургенева мгновенно прояснились. Он медленно поставил кружку.

— Что… что он сказал?

— Козлы, говорил, все эти посольские кавалеры. Так и сказал, честное благородное слово!

Глаза «торпеды» начали наливаться дворянским праведным гневом.

— Я вот смотрю на тебя, Вальдемар, и думаю: а слабо тебе пойти и прямо в лицо ему правду бросить? Поставить зарвавшегося лакея на место? Сказать ему: «Сударь, вы всего лишь рыжий извозчик. И ваше место — на козлах». А? Или тоже спасуешь, как Николай Петрович?

Слово «слабо» для пьяного Тургенева работало надежнее ядерного детонатора.

— Да я ему сейчас!.. Я ему покажу, кто тут извозчик! — прорычал он, снося на ходу стул, и решительно вывалился из каюты.

— И земляным червяком его назови, Вальдемар! — с удовольствием крикнул я в спину смертнику. Внутренний Федя Толстой при этом где-то глубоко в подкорке головного мозга приплясывал и корчил рожицы. И недвусмысленно давал понять, что пропустить такое зрелище было бы преступлением.

Выждав полминуты, неслышной тенью я скользнул следом за смертником.

Ратманов обнаружился на шканцах. Старпом стоял, заложив руки за спину, и сурово наблюдал за погрузкой каких-то тюков с пирса. Тургенев, сметая всё на своем пути, словно пьяный носорог, приблизился к офицеру.