Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Скажу, что консул Лисаневич — редкостная гнида, — я вытер лезвие о платок и спрятал нож. — Это не мясо, это чистое золото. Если мы его сейчас вывалим на палубу и начнем мацать грязными руками, то гарантированно испортим.

— Пожалуй, соглашусь. Но зачем тогда вы предложили пересолку?

— Чтобы имитировать бурную деятельность. Слушай мою команду, братцы!

Матросы напряженно замерли, ожидая худшего — приказа трое суток, не разгибая спины ворочать пудовые тяжести в тухлом трюме.

— Значит так. Сейчас мы будем заниматься оптимизацией производственных процессов. То бишь втирать очки начальству. Бочки со дна не поднимать. Крышки больше не вскрывать! Вместо этого — берете ломы, пустые бадьи, кувалды и начинаете неистово шуметь.

Ефимка удивленно моргнул:

— И всё, ваше сиятельство? А рассол?

— Да в жопу рассол. Оставим его в покое. Ваша задача — катать бочки туда-сюда, лупить деревяшками по палубе, топать и, главное, — как можно громче орать и материться! Чтобы наверху все свято верили: русские там в трюме пупы надрывают, припасы спасают.

До команды начало доходить. По рядам пронесся сдавленный смешок. Идея поработать «языком и грохотом» вместо каторжного труда пришлась русскому мужику по душе.

— И сколько нам так… убиваться, ваше сиятельство? — радостно осклабился один из старших матросов.

— Два дня, — отрезал я. — Посменно. Чтобы концерт не смолкал ни на минуту. А через двое суток выйдете на свет божий, вытрете пот со лба ветошью, и с максимально задолбанными рожами доложите: «Всё, мол, пересолено по высшему разряду, солонина спасена». Главное — лица делайте попостнее, будто вы тут три пуда соли съели. Поняли задачу?

— Так точно, ваше сиятельство! — вполголоса, но с энтузиазмом гаркнули матросы.

Ратманов однако не разделил общих восторгов. Старпом посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Дерзко, Толстой, — низко пророкотал он. — Очень нагло. Если Иван Фёдорович узнает, что мы вместо настоящей пересолки просто театр устроили — нам с тобой обоим головы оторвут.

Встретив его взгляд я лишь пожал плечами.

— А мы ему и не скажем, Макар Иванович. Официально — мы честно пересолили мясо. По документам всё чисто. На деле — сохранили хорошую говядину и не дали Лисаневичу нажиться. Ты же сам видел, какое мясо в бочках. Зачем его портить? Мы его сейчас начнём ковырять и пересыпать — испортим добро. А Лисаневич именно этого и ждёт. Чтобы мы выкинули хорошую солонину и купили у его датских дружков по тройной цене.

Ратманов медленно выдохнул через нос, желваки на скулах заходили ходуном.

— Я не дурак, граф. Уже понял, что это мошенничество. Но я — старший лейтенант флота Его Императорского Величества. А ты мне предлагаешь… официально врать в рапорте.

Он помолчал секунду, потом добавил уже тише, почти сквозь зубы:

— С другой стороны… если мы сейчас начнём честно пересолку, то через неделю полкоманды будет валяться с сорванными спинами, а Лисаневич всё равно получит свою долю. А команда будет жрать то, что он нам подсунул.

Глядя на старпома, я видел, как тяжело дается ему решение. Черт побери. Решай, тебе шашечки или ехать?

— Лейтенант — тихо произнес я. — Ты за команду, или за бумажки?

Ратманов долго молчал. Молчали матросы: все ждали его решения.

Затем старпом посмотрел мне прямо в глаза — тяжело, по-мужски.

— Я за команду, Толстой. За людей. Поэтому… делай своё представление. Только чтоб грохот стоял такой, чтобы в Копенгагене

— Вот это уже по-нашему, — я хлопнул его по плечу.

Ратманов хмыкнул и махнул рукой команде:

— Начинайте, черти. Так, чтобы Лисаневичу в своём посольстве икалось!

Затем вновь обернулся ко мне.

— Опасный ты человек, граф. Опасный, но толковый. Не то что эти козлы… остальные «кавалеры»!

Следующие сорок восемь часов «Надежда» напоминала кузнечный цех, в который угодило пушечное ядро. Из трюма доносился такой первобытный грохот и такая многоэтажная, виртуозная ругань, что даже портовые чайки опасались садиться на наши ванты.

Ратманов стоял, привалившись мощным плечом к пиллерсу, и довольно скалил зубы. Самостоятельно марать руки и лупить кувалдой по доскам он, конечно, не собирался — не офицерское это дело, но происходящее явно доставляло старпому огромное удовольствие

Резанов, прохаживаясь по шканцам, довольно кивал, слушая этот шум. А Крузенштерн… Капитан сидел у себя в каюте, пил кофе и слушал, как внизу звенит металл. Иван Федорович был слишком опытным моряком, чтобы не понимать: при пересолке мяса ломами по переборкам не бьют. Он явно догадывался, что происходит нечто глубоко неуставное. Но разумно молчал.

А я сидел на пустой бочке в трюме, слушая этот спектакль, и философски размышлял. В России мало просто делать дело. Нужно уметь красиво отчитаться о том, чего ты не делал , чтобы сохранить то, что уже отлично работает.

Когда через два дня «уставшая», перемазанная для вида сажей и солью бригада тяжело выбралась на палубу, я поднялся к начальству с официальным отчетом.

— Николай Петрович, Иван Федорович! Докладываю: изнурительная операция по спасению провианта завершена успешно, — я смахнул воображаемый пот со лба. — Каждая бочка проверена, рассол обновлен, мясо теперь — как слеза младенца. Можете смело посылать господину Лисаневичу уведомление, что мы к отплытию готовы.

Камергер кивнул. Резанов был хмур, но в глазах читалось нечто новое — уважение, смешанное с раздражением.

— Вы, граф, — процедил он сквозь зубы, — сегодня оказались неожиданно полезны. Благодаря вашей… инициативе Российско-Американская компания сэкономила весьма приличную сумму. Нам не пришлось покупать эту дорогостоящую датскую тухлятину.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу, словно ему было физически неприятно произносить следующие слова.

— Должен признать, я уже послал в Петербург письмо с прошением списать вас на берег в Копенгагене. А сейчас… пошлю новое — с отзывом первого письма.

Резанов посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Пока. Пока вы остаётесь, Толстой. Но запомните: это не прощение. Это всего лишь отсрочка. Ещё одна такая самодеятельность — и я лично прослежу, чтобы вас вышвырнули в первом же порту с волчьим билетом.

Коротко поклонившись, я вышел.

На палубе я облокотился на фальшборт, глядя на огни Копенгагена. Ветер трепал волосы.

Старый Ярослав внутри тяжело вздохнул: «Ты только что влез между двух огней, идиот». Молодой Федька внутри уже скалился: «Погнали дальше!»

Крузенштерн хочет проверить мою легенду через Академию. Резанов только что едва не списал меня — и передумал только потому, что я сэкономил его компании деньги.

А главное — я веду себя как молодой идиот. Жеребец, вырвавшийся на волю.

Ничего. Прорвемся. А что нам, жеребцам, бояться?

Вор-домушник получает заманчивое предложение: поработать по специальности за освобождение из зоны. Правда, заказчик не сказал, что воровать придется в прошлом…

https://author.today/reader/540539

Глава 14

На другой день я отправился в кают-компанию с парой исписанных листов — отчетом о сэкономленных на «пересолке» мяса казенных деньгах. И оказался в самом эпицентре новой бури.

Крузенштерн резкими, рублеными шагами мерил тесное пространство палубы. Резанов сидел за столом, нервно барабаня пальцами по столешнице.

— Иван Федорович, я понимаю вашу тревогу, но скупать сейчас свежую датскую капусту — чистое безумие! Бюджет и так трещит! — вещал камергер.

— Безумие, Николай Петрович, это идти в океан без единого бочонка кислой капусты! — рявкнул капитан, резко обернувшись. — Свою мы выбросили за борт. Без противоцинготных средств матросы сгниют заживо! Болезнь выкосит половину экипажа еще до экватора. Я прикажу закупить зелень сегодня же и засолить прямо в порту!

Я деликатно кашлянул, привлекая внимание.