Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

Во все стороны брызнули осколки, датчанин с хрюканьем опрокинулся вместе со стулом. И трактир взорвался.

Второй шкипер кинулся на меня с табуретом, но его отправил на пол удар Ратманова. Суровый лейтенант оказался великолепным бойцом. Он просто перехватил тяжеленный табурет одной рукой, а второй отвесил датчанину такую плюху, которую тот улетел в соседний стол, снеся по пути двух голландцев в зюйдвестках.

Голландцам это не понравилось. Они схватились за ножи.

— Бей их, селедочников! — орал Ратманов, с хрустом ломая стул о чью-то спину.

Из соседнего зала трактира, «для простых», опрокинув столы и сняв все на своем пути, к нам на выручку сломались русские матросы. Я краем глаза заметил спасённого Ефимку — пацан с восторженным визгом прыгнул кому-то на спину, вцепившись в волосы. Долг платежом красен.

Драка закипела знатная, бессмысленная и беспощадная. В воздухе летали тарелки, кружки, какие-то шапки и отборный международный мат. Я увернулся от летящей бутылки, пробил кому-то двойку в корпус и добавил коленом. Рядом Ратманов методично прокладывал просеку в толпе, используя датчан как тараны против других датчан. Экономно, разумно. Логистика войны.

Но силы были неравны. На шум в трактир уже стекал народ с улицы, а вдалеке засвистели свистки копенгагенской портовой стражи. Попасть в местную каталажку в наши планы категорически не входило.

— Отходим, господа! К шлюпкам! — рявкнул Ратманов, прокладывая дорогу к выходу широкими взмахами тяжёлой дубовой скамьи.

Мы выливались из дверей трактира в прохладную датскую ночь. Лейтенант Головачёв прижимал к носу окровавленный платок, на Ромберге был порван мундир, Левенштерн сиял фингалом, как именинник.

Не сбавляя темпа, наша шумная, потрепанная, но абсолютно счастливая банда рванулась по тёмным переулкам в сторону пирса.

Уже сидя в вельботе и налегая на весла под мат боцмана, мы смотрели на удаляющиеся огни Копенгагена. Ратманов сплюнул кровь за борт, мрачно посмотрел на меня, потом на порванный рукав своего мундира, и вдруг на его суровом лице расцвела широкая ухмылка.

— В следующий раз, граф, — тяжело дышите, произнесите старшего лейтенанта, — когда изволите давать в морду иностранцам… предупреждайте заранее. Мы хотя бы стол поближе к выходу займём.

В лодке грохнул дружный офицерский хохот.

Адреналин после кабацкой драки постепенно отпускал, уступая место ноющей боли в сбитых костяшках и легкому разочарованию. Пока матросы мерно налегали на весла, унося наш вельбот прочь от гостеприимных берегов Копенгагена, в лодке повисло тяжелое мужское вздыхание.

— Эх, господа, — меланхолично протянул лейтенант Ромберг, ощупывая стремительно наливающийся синяк под глазом. — Подраться-то мы подрались, а вот до главного так и не дошли. А ведь какие там в порту барышни порхали…

— Это точно, — хмыкнул Головачёв. — Местные русалки церемоний не любят. Показал риксдалер, хлопнули по кружке эля — и в койку. Никаких тебе романсов при луне и вздохов на скамейке. А мы из-за этого рыжего недоразумения так бездарно закончили вечер.

— Кто бездарно закончил, а кто только начинает, — философски заметил Головачев, потирая разбитые костяшки кулаков. — Еще не вечер!

В нашем баркасе воцарилось молчание. Воздержание в море — штука суровая, и упустить шанс сбросить напряжение на берегу было обидно всем, от лейтенантов до последнего матроса.

Но когда наша шлюпка подошла к борту «Надежды», нас ждал сюрприз. Вокруг корабля уже кружила целая флотилия утлых лодочек. Местные сутенёры оперативно смекнули: русские встали на якорь — клиент никуда не денется.

Когда мы поднялись на борт, оказалось, что по палубе шныряют скользкие личности в потрёпанных камзолах, активно жестикулируя и договариваясь с матросами. А в лодках, покачивающихся на волнах, сидел их «живой товар». В одной из лодок две очень недурные девицы в кокетливых шляпках и даже с кружевными зонтиками перехватили мой взгляд. Одна улыбнулась профессионально и помахала ручкой.

Молодой Федька внутри мгновенно встал на дыбы и заорал: «Бери! Бери обеих! Деньги есть, каюта отдельная, пушку тряпкой завесим!»

Горячая волна ударила в пах. Двадцатиоднолетние гормоны графа Толстого требовали своего.

А старый пень Ярослав, пятидесятитрехлетний параноик из девяностых, тут же дал по тормозам: «Стой, идиот! До пенициллина ещё сто сорок лет! Эти девочки обслуживают весь европейский флот. Подцепишь сифилис — как его лечить будешь?»

И вот я стоял, вцепившись в фальшборт, и чувствовал, как внутри идёт настоящая война.

Гормоны орали: «Да похер! Мы молодые, мы сильные, мы бессмертные!» Параноик шипел: «Ты уже один раз умер. Хочешь повторить, только медленнее и с выпадением зубов?»

Девица с зонтиком снова улыбнулась и чуть оттянула корсаж на декольте.

Федька взвыл от восторга. Ярослав схватился за голову: «Не смей!»

«Может, пронесёт?» — жалобно пискнули гормоны. «Может, — признался параноик. — А может, и нет. Ты азартный, Ярослав. Но не настолько же».

Я огляделся и заметил у грот-мачты Карла Эспенберга. Наш судовой врач меланхолично курил трубку, наблюдая за происходящим блудом с философским спокойствием человека, который точно знает, чем всё закончится. И кто к нему потом приползёт. Я подошёл к доктору.

— Карл Карлович, — я кивнул в сторону лодок. — Скажите мне как медик… потенциальному пациенту. Если кто-то из команды, или даже из кавалеров посольства, ну, чисто теоретически, после общения с чудесными нимфами, плавающими вон там на лодочках, подхватит какую-нибудь «французскую болезнь»… Как вы это лечите?

Эспенберг выпустил облако ароматного дыма, поправил очки и совершенно будничным тоном ответил:

— Ртутью, граф.

— Простите, чем?

— Ртутью, — невозмутимо повторил он, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Серую ртутную мазь втираем в поражённые места. Сулему прописываем внутрь. Пациент обильно потеет, слюнотечение начинается сильное, дёсны воспаляются, зубы, правда, расшатываются и выпадают от интоксикации… — он затянулся трубкой. — Но болезнь иногда отступает. Если больной раньше не помрёт от самого лечения. Назначаем ещё и кровопускание, чтобы дурные гуморы вышли из организма.

— Зубы выпадают? — тупо переспросил я.

— Почти все, — заявил Эспенберг. — Ртуть — металл тяжёлый, организм его плохо переносит. Но это всё равно лучше, чем альтернатива. Без лечения болезнь со временем поражает мозг. Согласитесь — безумец без зубов всё-таки лучше, чем безумец с зубами. По крайней мере для окружающих!

Вот тут Федька присмирел. Втирать в себя ртуть. Из-за пятнадцати минут удовольствия в скрипучей каюте. С девицей, которая вчера обслуживала голландского боцмана, а позавчера — шведского шкипера.

Гормоны заткнулись. Параноик торжествовал.

В тоске я бросил последний взгляд на смазливую датчанку с зонтиком. Она снова призывно улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. Хорошие зубы. Только мне бы свои сохранить.

— Знаете, Карл Карлович, — сказал я задумчиво, — а ведь целомудрие — это добродетель. Так, кажется, в Писании сказано?

— В Писании много чего сказано, — философски заметил доктор. — Но вы первый офицер на моей памяти, который об этом вспомнил, глядя на такой «товар».

Загрустив, я направился в свою каюту. За спиной раздавался смех, плеск вёсел, женское хихиканье и звон монет. Праздник жизни продолжался без меня. Целибат в девятнадцатом веке внезапно оказался не вопросом морали, а базой для выживания. Как не пить воду из лужи и не совать пальцы в костёр.

Простая арифметика: пятнадцать минут удовольствия минус все зубы минус несколько лет жизни равно… Нет, спасибо. Не сегодня. И не завтра. И вообще, может, до Бразилии дотерплю. Там хоть климат теплее, помирать приятнее.

Но не все на борту были столь осторожны. Всю ночь внутренности корабля сотрясались от разнокалиберных женских охов и вздохов. Ну а я лежал в своей каюте, смотрел на тёмный силуэт пушки и думал о превратностях судьбы. А ещё о том, что Эспенбергу скоро прибавится работы. Недели через три, когда закончится инкубационный период. Надеюсь, ртути на всех хватит.