— Да послушайте же вы, — сказал я. — Если бы мне что-то передали, я бы тут не сидел. Вы это сами понимаете. Я бы свалил. Далеко. А я в гараже прятался, потом на реку ушёл. С пустыми руками. Ушел потому, что меня менты в розыск объявили. Ориентировка в рюкзаке лежит, в кармане внутреннем, мне нет смысла звиздеть.
Широкий без замаха дал мне леща. Не сильно, но обидно, как хозяин собаке.
— Ты, Серый, одну вещь не врубаешь, — сказал он. — Не все, сразу в бега идут. Некоторые умнее. Приныкались. Пересидели. А когда всё улеглось, свалили. Да и то, что тебя мусора ищут, только против тебя говорит. Легавые почти никогда зря волну не гонят. Был бы ни при делах, да ещё и с алиби, от ментов бы не тарился.
Молодой закивал.
— Ага. Мы пробили за тебя, ты всегда был такой… с хитрецой. Не самый шумный. Не самый тупой. Такой как раз и мог.
Я смотрел на них и понимал, что всё хуже, чем казалось. Не просто нашли. Не просто приехали бить. Они приехали сюда уже с готовым ответом. Им нужен был не разговор, а подтверждение. Признание. Или место, где, по их мнению, закопано золото и деньги.
— Я Сяве отказал, — сказал я. — Ещё до дела. Он на меня за это зуб точил. Потому и перевёл стрелки. Что тут непонятного?
Жилистый пожал плечами.
— Всё понятно. Только это тебе не помогает.
— Почему?
— Потому что общак всё равно исчез, — сказал он. — И исчез он не в воздух. Значит, кто-то его поднял. А ты — самый ровный кандидат. Сам не светился. Потом слинял. Всё.
Я ещё хотел что-то сказать, но широкий шагнул и ударил меня в живот. На этот раз сильно. Я сложился пополам. Пока ловил воздух ртом, молодой двинул коленом в лицо. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло.
— Хватит уже, — услышал я будто издалека голос жилистого. — Не забивайте его сейчас. До утра пусть подумает, время есть.
Меня схватили под руки, оттащили к иве и швырнули рядом со стариком. Верёвку на запястьях затянули так, что сразу онемели пальцы. Потом ещё и ноги прихватили.
— Сиди, думай, — сказал широкий. — До утра. Может, поумнеешь. Утром ещё поговорим. Если не поумнеешь — начнём тебя разбирать по частям. Я это дело люблю.
Молодой захохотал.
— Ага. По суставчику. Чтоб память лучше работала.
Они ушли к навесу. А я остался сидеть под деревом, весь в крови, с ватной головой и мерзкой ясностью внутри. Старик рядом тяжело дышал. От него пахло потом, кровью и речной сыростью.
Некоторое время мы оба молчали. Потом я тихо спросил:
— Сильно тебя?
Он не сразу ответил.
— Нормально, — выдавил наконец. — Живой пока.
Из-под навеса донеслось грохот железа, потом радостный возглас молодого:
— Во! Глянь, Паха! Крысеныш то наш не пустой жил.
— Что там? — спросил широкий.
— Водяра. И тушняк. Под деревом прикопал. Нормально устроился.
— Ну так выставляй, — сказал широкий. — Чего стоишь?
Я скрипнул зубами. Мои припасы. Те самые, что Ильич с Лёхой привезли. Всё, что я раскладывал по кучкам, пересчитывал, берег. Теперь эти твари хозяйничали у меня под навесом, как у себя дома.
Скоро запахло тушёнкой. Потом луком. Потом водкой. Молодой гоготнул:
— Серый-то, гляди, не бедствовал. Столичную заныкал.
— А ты думал, он тут на кувшинках жил? — отозвался широкий. — Если человек в норе сидит, это не значит, что он пустой.
Жилистый что-то буркнул, я не расслышал. Они расселись под навесом, как на пикнике. Наливали, закусывали, рылись в моих вещах. Потом они начали говорить уже тише, но на воде звук далеко летит. Отдельные слова доносились хорошо.
— … я тебе сразу говорил, где-то рядом он заныкался…
— … если бы старый сапог не цинканул, мы бы хрен его нашли…
Вот на этих словах у меня внутри что-то оборвалось. Старый сапог… так на зоне военных называют, реже — сотрудников милиции. Ильич! Не может быть… Военный. Старый. Я медленно повернул голову в сторону навеса, будто от этого мог лучше расслышать.
— … сам цинканул?
— … не, он аккуратно скинул, через людей… сам не светился… ссытся палкан с нами на прямую базарить, но жадный, долю хочет…
Дальше заглушил смех молодого.
У меня внутри стало пусто. Как будто душу вынули. Значит, Ильич. Сдал. Спокойный, взрослый, со связями. Если захотел — мог узнать про дело всё. Про то, сколько денег у ворья стырили. Его знакомый в больших чинах в милиции, через него и узнал. И хоть воры заяву по поводу кражи не писали конечно, но опера наверняка уже знают, про пропажу общака. Стукачей среди этой шушары много. Да и не знал кроме него с Лёхой никто про этот остров…
Я сидел и вспоминал, как он тогда смотрел мне в глаза и говорил: «Жди. Я вернусь с новостями». Вернулся. Только не так, как я думал.
Старик рядом тихо сказал:
— Кто-то знакомый заложил?
Я не ответил сразу.
— Похоже, да, — выдавил я из себя наконец. — А я ему когда-то жизнь спас…
Он помолчал, потом хрипло усмехнулся разбитым ртом.
— Люди хуже, чем зверье в лесу. За тридцать серебряников мать родную продадут. Привыкай паря.
Я кивнул. С этим было трудно спорить.
Под навесом тем временем уже хорошо разогрелись. Голоса стали громче. Молодой что-то рассказывал, ржал сам с со своих шуток. Широкий жрал, шумно чавкая. Жилистый пил меньше, слушал больше. Этот был самый опасный. Не потому, что с ружьём. А потому, что умный.
— Утром, — донеслось от него, — ещё раз его качнём. За ночь созреет. Если не поплывёт — деда при нем кончим, всё равно старого в живых оставлять нельзя. Серый щегол ещё, труп увидит, на коленях умолять будет его в живых оставить, и сам нам общак в зубах принесет.
— Да он и так, по-моему, уже сдулся, — сказал молодой.
— Не-а, — ответил широкий. — Этот ещё держится. Такие с виду помятые, а внутри упёртые. Его ломать надо по полной.
Я слушал это и окончательно понимал: до утра они меня не убьют. Но утром — запросто. И егерю тоже не жить. Пьяные, сытые, уверенные, что у них всё под контролем.
Я шевельнул связанными руками. Верёвка сидела плотно. На старике тоже. У него шансов почти не было. У меня, если честно, тоже. Но сидеть и ждать, пока они допьют мою водку, дожрут мои припасы, а потом начнут меня резать, я не собирался.
Я закрыл глаза на секунду, стараясь не думать ни про Ильича, ни про Сяву, ни про то, какой же я был дурак. Оставалось одно. Дожить до темноты. Или до их полной потери осторожности. А там уже смотреть. Потому что, если я ничего не придумаю, утром меня действительно не станет.
Глава 17
Я сидел, прислонившись спиной к стволу, и понемногу проверял себя по частям. Нос забит кровью, губа разбита, под левым глазом наливалась тяжёлая тупая боль. Рёбра, кажется, целы, хоть один бок и простреливало при каждом вдохе. Руки затянуты за спиной крепко, на совесть. Не просто связали, а ещё и дёрнули пару раз, чтоб верёвка села глубже. Пальцы онемели, но пока слушались.
Старик рядом сидел, боком. Дышал с присвистом, но ровно. Не умирал. И это уже было хорошо.
Я тихо сказал:
— Слушай, отец… тебя как зовут?
Он молчал с полминуты, будто решал, есть ли вообще смысл знакомиться в таком положении. Потом ответил:
— Роман Лукич.
— Сергей.
— Да я уж понял, — хмыкнул он и тут же скривился от боли.
Мы опять ненадолго замолчали. Под навесом звякнула кружка, молодой заржал, как жеребец.
— Ты местный? — спросил я.
— Не то чтобы местный… — тихо ответил он. — Егерь я. По заповеднику. Озёра, протоки, острова — это моё. Уже лет двадцать. До этого в лесничестве был. А до того… до того много где был.
Он говорил негромко, с хрипотцой. Старый, но голос ещё крепкий. Не из тех дедов, что только возле печки сидеть умеют. В таком, даже побитом, ещё чувствовался стержень.
— Искать тебя будут? — спросил я.
— Не скоро, — сказал он. — Я и раньше по неделе на дальних озёрах пропадал. Тут народ привычный. Жена покойница уже не ждёт, дети в городе, у них своя жизнь. На кордоне подумают: ушёл по обходу, задержался. День, два, а то и три никто даже не дёрнется. Потом, может искать начнут.
