Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Потом они шли пешком по набережной, мимо тёмной воды Москвы-реки, в которой отражались огни Кремля, и ветер с реки трепал её косу и забирался под пальто. Разговор петлял, как петляет всегда, когда людям хорошо вместе и не нужно ничего доказывать. Про кино, про Одри Хепберн, про то, бывают ли на самом деле такие принцессы. Про Рим, куда Катя мечтала бы попасть хоть на один день, только чтобы бросить монетку в фонтан, хотя и понимала, что не попадёт никогда.

— А ты бы куда хотел, Лёша? — спросила она. — Если бы можно было куда угодно?

Громов подумал о Риме, где бывал трижды на конгрессах, о Вене, о Нью-Йорке, о Токио, о всех городах, которые видел в прошлой жизни, и понял, что ни в один из них не хочет так, как хочет вот сейчас идти по этой набережной.

— Никуда, — сказал он. — Мне здесь хорошо.

Катя рассмеялась, но смех вышел смущённым, и она снова принялась теребить косу. Потом рассказала, что в училище мечтала стать врачом, настоящим, детским, но дважды не прошла по конкурсу в мединститут и пошла в диспетчеры, потому что там хоть рядом с медициной. Громов рассказал ей про визитку Воронцова, про рекомендацию и про то, что поступать никогда не поздно, и если она хочет, он поможет ей готовиться по химии и биологии. Она остановилась и посмотрела на него в свете фонаря долгим удивлённым взглядом.

— Ты так странно говоришь, Лёша, — сказала она тихо. — Ты совсем не такой, как раньше. Полгода назад ты бы мне такого не сказал, ты бы про футбол говорил или про то, где достать пиво. А сейчас… — Она запнулась, подбирая слово. — Ты как будто старше стал. Лет на тридцать. Как будто ты много чего видел, чего мы все ещё не видели.

Громов отшутился, сказав, что это от недосыпа, и что после ночных смен все стареют лет на тридцать, а потом снова становятся молодыми, если хорошо выспаться. Катя засмеялась, но он видел, что она не поверила, и от этого ему стало немного не по себе, потому что она подошла к правде ближе, чем кто-либо за эти две недели.

Они перешли дорогу у Большого Устьинского моста, держась за руки, и, перейдя, не стали их разнимать. У метро Катя сказала, что ей было очень хорошо, и быстро, не глядя, поцеловала его в щёку и убежала вниз по эскалатору, а он ещё долго стоял у входа и улыбался, как мальчишка, чувствуя на щеке холодный след её губ.

Седьмого ноября Москва проснулась под марши. Из репродукторов на столбах, из окон, из каждого радио, по всему городу гремели духовые оркестры, и с самого утра люди шли по улицам с флагами, транспарантами и бумажными гвоздиками, собираясь в колонны на сборных пунктах своих заводов и институтов. За завтраком мама смотрела на него так хитро, что он сразу понял: тётя Валя уже доложила. И точно, разливая чай, Нина Павловна как бы между прочим поинтересовалась, хорошее ли было кино и правда ли, что Лёшенька ходил туда не один, а с девушкой, потому что Валя видела, как он уходил вчера нарядный, в папином шарфе, а вернулся за полночь и улыбался на всю лестницу, а так, по словам Вали, в одиночку из кино не возвращаются.

— С Катей, мам, с работы, — сдался Громов. — Она диспетчер. Хорошая девушка.

— Я и не сомневаюсь, что хорошая, — улыбнулась мама, и глаза у неё засветились так, как не светились, наверное, уже очень давно. — Ты её в гости приведи, Лёшенька. Я пирог испеку, с яблоками. Только не сейчас, а когда я поправлюсь, а то стыдно, я ведь как старуха по лестнице хожу.

Потом она ушла к тёте Вале смотреть парад по телевизору, потому что у тёти Вали телевизор был цветной, «Рубин», и они обе с восторгом обсуждали каждую шеренгу, каждый танк, каждого маршала на трибуне Мавзолея.

А Громов, сам не до конца понимая, что делает и зачем, оделся, вышел из дома и поехал на Преображенку.

Он ехал на метро, потом пешком, и улицы становились всё знакомее и знакомее, хотя он не был здесь, по его счёту, почти тридцать лет. Вот трамвайный круг, где старые красно-жёлтые вагоны разворачивались, позванивая. Вот булочная на углу, где он покупал по утрам батон за тринадцать копеек и тайком отламывал горбушку по дороге домой. Вот школа, серое кирпичное здание с белыми колоннами у входа, где над дверью висел огромный портрет Ленина в кумачовой раме. А вот и хрущёвка, пятиэтажная, серая, с балконами, на которых сушилось бельё, и второй подъезд, и окна на третьем этаже, справа от лестницы, с занавесками в мелкий цветочек.

Он узнал бы эти занавески с закрытыми глазами. Мама шила их сама, на такой же швейной машинке, как у Нины Павловны.

Улица была полна людей. Двор, украшенный флажками, гудел голосами, дети бегали с воздушными шарами, у соседнего подъезда кто-то играл на баяне, и мужики в праздничных пиджаках уже пускали по кругу «маленькую», пока жёны не видят. Громов встал под облетевшей липой у детской площадки, прислонившись к стволу, и не сводил глаз со второго подъезда.

Дверь открылась минут через двадцать. Из подъезда вышла молодая женщина в светлом пальто и вязаной шапочке, с праздничным бантом на воротнике, а впереди неё выскочил мальчишка лет одиннадцати, в синей куртке с капюшоном и в шапке с помпоном, сбитой на затылок, с красным воздушным шаром на нитке.

Громов перестал дышать.

Это была мама. Его мама, живая, молодая, тридцатипятилетняя, с теми самыми ямочками на щеках, которые он помнил по детским фотографиям и которые потом, к концу её жизни, совсем исчезли. Она смеялась чему-то, что сказал ей мальчишка, и смех у неё был таким, каким Громов его почти забыл: звонким, лёгким, совсем девчоночьим. А мальчишка был он сам. Андрюша Громов, одиннадцать лет, пятый класс, двойка по русскому в прошлую пятницу, которую он прятал от родителей два дня. Он помнил эту двойку. Он помнил эту куртку. Он помнил этот красный шарик, который купили накануне в «Детском мире».

Мальчишка, оглядываясь на мать и что-то ей крича, бежал прямо к детской площадке, к той самой липе, и в двух шагах от Громова споткнулся о бордюр, взмахнул руками, и нитка шарика выскользнула у него из пальцев. Красный шар, подхваченный ветром, рванулся вверх, и Громов, не думая, одним движением выбросил руку и поймал нитку.

Он стоял и держал её, а мальчишка, поднявшись, смотрел на него снизу вверх, задрав голову, круглыми серыми глазами, его собственными глазами, и Громов не мог выговорить ни слова.

— Спасибо, дяденька, — сказал мальчишка, протягивая руку за ниткой.

Громов отдал ему шарик. Пальцы их на мгновение соприкоснулись, тонкие детские пальцы, холодные от ветра, и Громову показалось, что сквозь него прошёл ток.

— Андрюша, ну сколько раз тебе говорить, смотри под ноги! — К ним подошла молодая женщина и положила руку сыну на плечо, а потом подняла глаза на Громова и улыбнулась, и от этой улыбки у него потемнело в глазах. — Спасибо вам огромное. Он у нас вечно всё теряет, то шапку, то варежки, а вчера чуть портфель в трамвае не оставил. С праздником вас.

— С праздником, — выдавил Громов. Голос у него сел, и он не узнал его.

Она кивнула ещё раз, взяла сына за руку, и они пошли к арке, туда, где собиралась колонна, и мальчишка всё оглядывался на странного дяденьку под липой и махал ему свободной рукой, а красный шарик качался над его головой.

Громов стоял и смотрел им вслед. В углу зрения бесстрастно горели строчки Системы: над мальчиком — «Здоров», над его матерью — «Здорова». Здорова. Сейчас, в семьдесят девятом, совершенно здорова. А через двадцать семь лет у неё найдут опухоль, которую обнаружат слишком поздно, потому что она будет жаловаться только на усталость и списывать всё на возраст, а сын, к тому времени уже известный реаниматолог, будет слишком занят работой, чтобы вовремя заметить, как она похудела. Он помнил это. Он помнил это каждый день все двадцать лет.

А теперь он стоял на расстоянии вытянутой руки от неё, и у него была Система, которая видит скрытые болезни, и впереди было двадцать семь лет. Он мог что-то изменить. Мог прийти к ней через десять лет, через пятнадцать, и сказать… Что сказать? Кто он ей? Незнакомый фельдшер, поймавший шарик её сына?