Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Над его головой пульс подскочил до ста двадцати, и Громов поверил ему, может быть, впервые.

— Тот, кто травит, — сказал Эдуард Семёнович, откидываясь на спинку сиденья, — мне не подчиняется. Я думал, что я в этой цепочке главный, по крайней мере на вашем участке, а выходит, что нет. Выходит, есть кто-то, кто решает сам. — Он вдруг криво улыбнулся. — Ищи у себя под носом, Малинин. Совсем рядом. Ближе, чем думаешь.

Он сунул руку во внутренний карман дублёнки, достал клочок бумаги с написанным на нём телефонным номером и протянул в окно.

— Это на всякий случай. Если найдёшь его раньше, чем он найдёт меня, позвони. Я в долгу не останусь. Поехали, Кирилл.

Стекло поползло вверх, «Волга» мягко тронулась, развернулась посреди двора, обдав Громова тёплым выхлопом, и выехала на улицу, впервые за три вечера включив фары. Громов стоял под фонарём, держа в пальцах клочок бумаги, и думал о том, что человек, который ещё неделю назад посылал бандитов его бить, сегодня приехал просить у него помощи, потому что боится. И что ничего страшнее этого страха за последние две недели он не видел.

Тётя Валя ждала его на площадке, вцепившись в перила, и, увидев, что он поднимается живой и невредимый, шумно выдохнула и перекрестилась. Мама уже спала, сообщила она шёпотом, свёрток с тортом она положила на кухне, а сама все пятнадцать минут простояла у окна с рукой на телефоне, готовая звонить хоть в милицию, хоть в Кремль. Громов поцеловал её в мягкую морщинистую щёку, отчего она смутилась и замахала руками, и пошёл спать, но заснул только под утро.

Утром, в восемь, он уже сидел в маленьком кабинете Жарова на Петровке, и майор, слушая его, хмурился всё сильнее, а карандаш в его пальцах выстукивал по столу какой-то нервный ритм. Громов рассказал всё: про ночную «Волгу», про перепуганного Эдуарда, про его слова о том, что травит не он. Про Вадима, который видел на складе свет и дверь, открытую своим ключом. Про Катю, которая слышала через стенку, как Кнышев в ночь отравления сидел у себя до двух часов и с кем-то зло разговаривал по телефону, а потом пошёл в гараж.

— До двух ночи, говоришь, и звонил, — повторил Жаров, записывая что-то в блокнот. — Это я проверю. Тихо, через АТС, по старым знакомствам, без всяких запросов, чтобы никто не узнал. На станции есть журнал соединений, можно посмотреть, куда в ту ночь звонили с номера заведующего подстанцией. А ключи от склада, говоришь, только у двоих?

— У Зинаиды Марковны и у Кнышева, насколько я знаю, — ответил Громов. — Может, есть ещё запасные в сейфе у заведующего, но и тогда это Кнышев.

Громов положил на стол клочок бумаги с номером, который дал ему Эдуард, и Жаров переписал его в блокнот, пообещав выяснить через ту же АТС, чей это телефон и где стоит аппарат.

— А эти люди, с которыми, по словам Лисовского, не спорят, — сказал майор, не поднимая глаз от блокнота, — это, случаем, не тот товарищ в сером костюме, которого видели с тобой в институте Бакулева? — Он поднял глаза, увидел лицо Громова и усмехнулся краем рта. — Можешь не отвечать, Малинин. Я и так понял. Ты, оказывается, умеешь заводить знакомства в таких местах, куда я сам предпочитаю не заглядывать.

Жаров отложил карандаш и долго смотрел в окно, во двор, где курили двое милиционеров у служебной машины.

— Сергей Петрович, — сказал Громов, и Жаров повернул голову, услышав в его голосе что-то новое. — Я хочу вам кое-что предложить. Вы сами говорили, что ОБХСС полгода не может нащупать канал, по которому уходят лекарства. А я этот канал знаю, по крайней мере свою его часть. Я знаю, как это делал Лёш… как это делал я раньше. Берёшь ампулы на складе, списываешь их по картам вызовов, отдаёшь курьеру, курьер везёт Эдуарду, Эдуард продаёт. Так вот. Что если я вернусь в эту цепочку?

Жаров смотрел на него, не мигая, и Громов видел, как в его глазах интерес борется с тревогой.

— Я беру ампулы у Зинаиды Марковны, как брал раньше, — продолжал он. — И отдаю их Эдуарду. Сам, без курьера, курьер всё равно сбежал. А ваши люди идут за Эдуардом. Смотрят, кому он продаёт, куда ездит, с кем встречается. И кто стоит над ним, потому что он сам вчера признался, что над ним кто-то есть, кто решает сам.

— Нет, — сказал Жаров сразу, даже не дослушав. — Нет, Малинин. Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Человек, который травит людей метанолом, работает рядом с тобой на подстанции. Он уже пытался убить тебя и чуть не убил Серебрякова. Если он почувствует, что что-то не так, если хоть на секунду заподозрит, что ты играешь против него, он ударит снова. И на этот раз, Малинин, рядом не будет водителя с монтировкой, и ты не успеешь сбегать в гастроном за водкой.

— Я знаю, Сергей Петрович, — тихо ответил Громов. — Только у меня мама. Ей через шесть недель операцию будут делать, двадцатого декабря. И я не хочу, чтобы все эти шесть недель у меня за спиной стоял человек с бутылкой армянского коньяка. Я не хочу каждый вечер проверять, не торчит ли из двери новая записка, и каждую ночь думать, не придёт ли он к маме, пока я на смене. Я хочу, чтобы это кончилось. До двадцатого. И другого способа я не знаю.

Жаров долго молчал. Потом встал, подошёл к окну и постоял там спиной к Громову, засунув руки в карманы. Двое милиционеров во дворе бросили окурки и уехали.

— Мне вчера звонили, — сказал он, не оборачиваясь. — Сверху. Очень вежливо посоветовали не копать в сторону аптекоуправления, потому что там уважаемые люди, ветераны, а у меня, мол, своих дел полно. — Он повернулся. — Я тогда подумал, что это из-за Серебрякова-старшего. А теперь думаю, что не из-за него. Ладно, Малинин. Будь по-твоему. Но делаем всё так, как я скажу, и ни на шаг в сторону. Ни на полшага.

Он вернулся за стол, придвинул к себе блокнот и заговорил деловым тоном, объясняя, как это делается. Ампулы, которые Громов получит на складе, он сначала привезёт сюда, на Петровку, и их пометят специальным порошком, бесцветным, который не видно глазом и который светится ярким голубым светом под ультрафиолетовой лампой. Точно так же метят купюры, когда ловят взяточников. Порошок въедается в стекло и в пальцы, его не смоешь ни водой, ни мылом. И каждый, кто возьмёт в руки эту ампулу, будь то Эдуард, его покупатель или покупатель покупателя, унесёт на пальцах голубое свечение, которое выдаст его под лампой даже через несколько дней.

— Встречи с Лисовским назначаешь сам, мне сообщаешь из автомата, не из дома и не с подстанции, — закончил Жаров. — Мои люди будут рядом, но ты их не увидишь. И если хоть что-то пойдёт не так, если тебе хоть что-то покажется странным, ты всё бросаешь и уходишь. Понял?

— Понял, Сергей Петрович, — ответил Громов.

Он вышел с Петровки около одиннадцати и дошёл пешком до Петровских ворот, где на бульваре старики в пальто и шляпах играли в шахматы на скамейках, не обращая внимания на холод, а мамаши катили коляски по шуршащим листьям. Звонить отсюда было безопаснее всего: ни Петровка, ни подстанция, ни дом, просто одна из тысяч будок в центре Москвы. Номер, который дал ему ночью Эдуард Семёнович, он набрал из автомата у самого бульвара, опустив в прорезь двушку и прикрыв ладонью трубку от ветра. Ответили не сразу, после пятого или шестого гудка, и голос был чужой, женский, равнодушный, который спросил, кого нужно, и, услышав имя, велел подождать. Потом в трубке зашуршало, и раздался знакомый хрипловатый голос.

— Слушаю.

— Это Малинин, Эдуард Семёнович, — сказал Громов, глядя сквозь стекло будки на бульвар, где ветер гонял по дорожкам жёлтые листья. — Я подумал над тем, что вы вчера сказали. Комиссия уехала, у нас на подстанции всё затихло, майор этот из ОБХСС, похоже, ушёл в другое дело, больше не появлялся. И мне деньги нужны. У матери в декабре операция, в институте, а там, сами понимаете, и врачам надо, и медсёстрам, и лекарства. Я готов продолжать. Как раньше.

В трубке долго молчали, так долго, что Громов решил, что связь прервалась, и уже хотел повесить трубку.