Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ) - Алмазный Петр

Мария Федоровна с этим смирилась — она всегда покорялась, так ее воспитали в Вюртемберге. Единственно о чем просила, относиться к ней вежливо при публике.

Несмотря на внешнее смирение, Павел и ее подозревал в нечестной игре, в претензиях на трон по примеру нелюбимой матери. История Петра III слишком сильно ранила его сердце.

Будущее показало, что он и прав, и неправ. У нее были амбиции, она хотела править, хоть и не была великого ума. Но в еще большей степени не желала смерти мужу. Вот такой парадокс.

Близоруко щурясь, она предложила сесть за стол. Когда уселась сама, аккуратно расправив юбки, Шпиц тут же устроился на подоле.

Павел предпочитал простую пищу и ценил роскошный фарфор. Две эти крайности выразились в забавном моменте — передо мной поставили наполненную гречневой кашей с молоком великолепную тарелку, расписанную фиолетовым люстром, золотом и видами крепостей, захваченных Суворовым в Итальянском походе.

— Что слышно в столице? — спросил я, чтобы прервать тягостной молчание, воцарившееся за столом с первой же минуты.

— Великий пост, скука смертная, — отважился ответить первым Константин, с удовольствием наворачивая гречку.

Он был круглолиц и светловолос в мать, курнос в отца. Крепок телом.

В его душе жили демоны. В детстве отличался буйством, в молодости — яростным темпераментом, часто доводившим до греха.

Особенно с женщинами. Сейчас терроризирует, вытворяя чудовищные вещи. Потом организует коллективное изнасилование отвергшей его замужней дамы. Потом будут и другие случаи полного пренебрежения нормами чести, человечности и закона. В общем, не рыцарь, а скорее подонок.

Но неплохой военный. Правда, пока великий князь нуждался в твердом наставнике. Так, в Итальянском походе, куда его отправил отец понюхать пороху, он начал чудить, но Суворов быстро его обломал. И с этого момента Константин показал себя отличным, храбрым и даже дельным офицером. Позже многое сделал для армии и как военачальник, и как военный реформатор. В армии его уважали за личное мужество и ненавидели за крайнюю грубость.

Из всей павловской семейки он меньше всего подходил на роль цесаревича. Его потолок — командир гвардейской кавалерии. И тем не менее, отец его наградил этим титулом за швейцарский поход. У России появилось два наследника.

Зачем?

Наверное, пытался вбить клин между старшими сыновьями. И нисколько в этом не преуспел. Только зря нарушил им же принятый закон о престолонаследии.

Мне же Константин был противен.

— Что ты читаешь, сын? — обратился я к Александру.

— Трагедию Франсуа Вольтера «Смерть Цезаря», — после секундного колебания ответил цесаревич, не решившись скрыть свой выбор. Он разумно предположил, что слуги мне могли доложить — и наверняка, доложили — о книгах на его столе.

Признаться, неожиданный выбор чтива. На воре и шапка горит? Или он играет в унисон с Паленом, стремясь разжечь подозрительность Павла? Намерено подставляется под вспышку гнева?

Александр с напряженным лицом ждал от меня разноса, кроша гренку в чашку сливок — к гречке он был равнодушен.

И не дождался.

— Дополни свое чтение «Царем Эдипом», — предложил я с невинным видом. — Рассуждения Вольтера о тираноборстве недурно подкрепить трагедией Софокла о неотвратимости судьбы и нравственной ответственности человека, который, даже не желая зла, невольно его совершает.

Сын послушно кивнул.

Но каков актер! И глазом не дрогнул, услышав от меня прозрачнейший намек!

Окинув сына неодобрительным взглядом, Мария Федоровна поспешила вмешаться, чтобы увести разговор от скользкой темы:

— Мой дорогой муж, как ты находишь мою идею заказать дежене с видами Михайловского замка?

Она знала, что Павел, на словах порицая роскошь екатерининского века, не мог устоять перед магией фарфора. Он скупал его за бешеные деньги во время заграничного путешествия и покровительствовал Императорскому фарфоровому заводу. Впоследствии «павловский фарфор» станет знаковым брендом у коллекционеров.

Мне пришлось ей подыграть:

— Блестяще! Жду с нетерпением.

— Через месяц сервиз будет готов.

Через месяц? Символично. Награда мне за победу или подарок на похороны.

Я дернул кадыком и пафосно провозгласил:

— Мы затмим блеском и рафинированностью нашего фарфора золотую и серебряную посуду, столь ценимую в прошлом веке при дворах монархов и аристократов.

Мария Федоровна благодарно кивнула и с лукавой улыбкой интригующе обратилась к сыновьям:

— Да, но выбрав хрупкий фарфор вместо золота и серебра, мы будем лишены возможности повторить трюк, так поразивший нас с вашим государем и отцом, когда, путешествуя по Франции под именем графа и графини Северных, мы попали в гости к принцу Конде в замок Шантильи.

— Расскажите, расскажите, — попросил заинтересовавшийся Александр.

— Ты позволишь, милый друг? — уточнила императрица и, получив мое согласие, продолжила рассказ: — Обеденный стол был уставлен по-царски богатейшей золотой и серебряной посудой. И после каждого блюда лакеи без шума и суматохи выбрасывали ее в окна.

— Ооо! — поразились сыновья, да и я, не понимая, куда клонит жена, навострил уши.

— Не стоит волноваться! — успокоила нас императрица. — Ничего не терялось: драгоценные вазы, кувшины, серебряная посуда падали в рвы, наполненные водой, где огромными сетями их опять собирали.

— Находчиво! — поразился Александр, и в его глазах загорелся жадный блеск. Ему хотелось в Европу, хотелось увидеть все своими глазами.

Но что он там сможет увидеть? Осколки прежней жизни, развратного в широком смысле слова «веселого» века, сметенного революционной бурей?

Пустой разговор о столовой посуде вызвал из памяти Павла куда более серьезные вещи — через сложную ассоциацию с романтичным фарфором. Представление царя о сущности его политики и экзистенциальном кризисе просвещенного абсолютизма, когда события во Франции сорвали "волшебные очки' с носа дворцовых мечтателей, грезивших о мире красоты и гармонии.

Фарфор как символ хрупкой красоты, которую нужно беречь. Культ рыцарства — его ответ на крушение прежних идеалов. Крайний абсолютизм — средство борьбы с якобинством, идеями свободы, равенства, братства. Он искренне хотел спасти Россию от саморазрушения, от убийств и крови новой эпохи.

Поразительно, но добился он прямо противоположного. Гедонизм екатерининской эпохи не мог создать гражданского общества хотя бы в рамках высшего сословия. Объединение дворянства породил, как ни странно, военно-полицейский деспотизм Павла.

Его убьют, и что сделает общество, когда выпьет на радостях все шампанское в столице? Потребует конституции? Нет, оно наденет круглые шляпы и фраки и заживет, как и прежде.

Легкомыслие и паразитизм целей русского дворянства свел на нет всплеск его гражданской активности. Именно к этому выводу придет в итоге Александр, когда наиграется в либерализм и продолжит линию отца, избегая его крайностей и придумывая свои.

— Принц Конде, о котором вспомнила ваша матушка, несчастный эмигрант, лишившийся всего, кроме шпаги и чести, — напомнил я сыновьям. — Его судьба — хороший урок всем нам и напоминание об упущенных возможностях спасти Францию, избежав кровавого насилия. Заигрывая с дворянством и третьим сословием, королевский двор закончил гильотиной!

Александр вздрогнул и отвел глаза.

— Мы предали принца, — буркнул Константин с солдатской прямотой. — Он был нашим боевым товарищем, воевал с нами бок о бок, под нашими знаменами, а в итоге вынужденно переметнулся к англичанам.

— Против которых мы заключили союз балтийских государств для защиты нашей торговли и которые стали нашими врагами, — парировал я.

— Еще и казаков в Индию послали. Ради чего, ради Мальты, которую захватили англичане? — взвился Александр. — В Петербурге шепчут, что вы, отец, путаете личные желания и государственный интерес.

Это был серьезный вызов. Непочтительный с точки зрения патриархальных отношений отца и сына, принятых в царской семье, и почти преступный — с точки зрения абсолютной власти. Павел не говорил «государство — это я», как Людовик XV. Он высказался еще жестче: «В России вельможей считается лишь тот, с кем я разговариваю, и лишь до тех пор, пока я разговариваю». Наша аристократия, полагаю, была на седьмом небе.