В этот момент Муртаза замер и опустил щит. Посмотрел вниз. Куяк на животе разошёлся, и из-под него повалились кишки. Он сделал ещё шаг, уже без сабли, сабля выпала, и осел на снег, обеими руками держа то, что вываливалось.
Хасан подошёл к нему.
Наклонился. Что-то сказал по-татарски, крайне тихо… только для него. Я не слышал слов и потом не спрашивал. Есть вещи, которых мне знать не следует.
Муртаза поднял голову. Хотел ответить. Не успел. Хасан ударил его в шею, один раз, и голова покатилась по снегу.
Тишина стояла такая, что я слышал, как под откосом кто-то плачет.
Потом люди Хасана закричали. Хором, на одной ноте, и в крике этом звучало:
— ХАСАН. ХАСАН. ХАСАН!
Пленные под откосом молчали и смотрели. Но я видел лица, на них не было ненависти. На них было другое. Они разглядывали его, как разглядывают нового хозяина.
Хасан выпрямился, поднял саблю над головой и медленно повёл ею по кругу, показывая всем. Потом опустил и пошёл к своим.
Кровь с плеча капала на снег.
— Пусть Фёдор зашьёт, — сказал я Ратмиру, — сегодня же.
(От авторов: поединков за трон в Большой Орде как обычая не существовало. Споры между чингизидами решались курултаем, ядом и ножом в спину, реже открытой войной. Но поединок перед войском, когда сходятся лучшие бойцы двух сторон, степь знала хорошо: вспомним Темир-оглана и Григория под стенами Курмыша. Дмитрий сознательно смешал два обычая. Если бы Дмитрий просто казнил хана, то тот стал бы для степи мучеником, а вокруг мученика собираются мстители. Убитый же в честном бою собственным братом, при войске и пленных, он становился просто проигравшим, а Хасан получал то единственное, что нельзя купить за деньги: право сказать: «Аллах рассудил».)
Простояли мы лагерем ещё три дня.
Раньше нельзя было. Раненых две тысячи, и половину из них нельзя было трогать первые сутки. Фёдор сказал мне это, и я не стал спорить, потому что сам знал.
За три дня в лекарских шатрах умерло ещё сто семьдесят с лишним человек.
Живот, грудь, раздавленные кости, рубленые головы. Те, кого в первый день велели унести к дальнему костру… ушли почти все. Из тех, кого мы резали и шили, ушло меньше, чем я боялся.
Остальные шли на поправку.
Сабельные раны затягивались. Стрелы были вынуты. Придавленный конём сидел у буржуйки, дышал ровнее и ругал соседей, что храпят. Курмышский с животом умер в первую ночь, совсем тихо во сне. Взвара я приказал на него не жалеть.
Своих хоронили на берегу.
Могилу рубили в мёрзлой земле два дня. Долото, кайло, костёр, чтобы отогреть, и снова долото. Уложили всех вместе, рядами, в кафтанах, в каких были, и походный священник отслужил над ними. Списки я забрал себе. Я уже говорил, в день сражения погибло тысяча десять человек. И потом ещё сто семьдесят три человека. И имена всех человек будут высечены на мраморном памятнике.
Ордынцев без повязок сложили в ямы дальше по берегу. Без службы, но и без надругательства. Кара-Булат прислал своих, они сделали над ямами то, что положено делать по их обычаю. Я не мешал.
На второй день я написал два письма.
Первое Марии Борисовне. Я писал ей о победе. О том, что войско сыновей Ахмата разбито на льду Волги, что Шейх-Ахмед пал от копья княжича Бледного, а Муртаза от сабли собственного брата, при войске. Что Хасан выполнил уговор. Про Анастасию не писал, но Маша прочтёт то, что находится между строк и поймёт. О потерях писал немного. Просто вывел цифры сколько потеряли в пути и в бою, и вывел общую цифру.
В конце написал, что скоро выступаем к Сараю, и сопротивления надеюсь не ждать. Потому что Сарай не был окружен крепостной стеной, и сопротивление в таком городе просто бессмысленно.
(Столицей Большой Орды был Сарай-Берке (Новый Сарай). В реальной истории Хан Ахмат, пытался навести порядок в Сарае и восстановить былое величие. Но город к этому времени уже прошёл через разгромы Тимура, десятилетия смуты и запустения. Те частичные валы и рвы 1360-х годов, если они ещё существовали, были земляными сооружениями, а не каменными стенами.)
Второе письмо я написал для Олены.
Оно вышло короче, но писалось дольше. Что я жив и здоров. Что вражеское войско разбито, и что впереди взятие Сарая. Что, если Бог даст, вернусь к весне, когда лёд сойдёт. Ещё просил передать детям привет и что я их всех люблю.
Отправил вместе с тем же гонцом, в отдельном мешочке. С наказом отдать в Александрийске в руки Олене и никому больше.
На четвёртый день войско тронулось к Сараю.
Вниз по Волге, по льду, тем же порядком. Казанская конница впереди, Холмский следом, потом основные силы, потом обоз с ранеными на санях, которых укладывали в кадки с сеном, чтобы не трясло. Хасановы пять тысяч шли левым берегом, отдельной колонной. Смешивать наших с его людьми на второй день после боя было бы глупостью.
Пленных гнали пешими за обозом. Оцепление нижегородцев в два ряда. Кормили тем же, что и своих. Кара-Булат сказал, что я слишком добр. Я ответил, что мне нужны их руки, а руки у голодного отсыхают.
На следующей ночёвке я велел позвать Хасана.
Он пришёл с зашитым плечом и серым от недосыпа лицом. Я указал ему на место напротив меня. Он сел.
В это время Ратмир снова встал у входа. Ивы в шатре на этот раз не было, я отослал её к Инне.
— Рассказывай, — сказал я. — Как ты видишь дальше.
— Что дальше?
— Всё дальше. Я беру Сарай. Ты садишься на престол. Что ты делаешь дальше?
Хасан надолго задумался. Видимо не ожидал такого вопроса сегодня.
— Первое, — сказал он, — надо решить вопрос с мурзами. В Орде их сейчас с полсотни… тех, чьё слово имеет вес. Половина стояла за Муртазой, треть за Шейхом, остальные сидели в кочевьях и ждали, кто возьмёт верх. Я пошлю к каждому гонца. Скажу, что я не помню зла, что весной будет хлеб из Казани, а летом из Нижнего, и что каждый, кто приведёт сотню под мою руку, получит зерно на зиму. Кто придёт, тот мой. Кто не придёт, того зимой доест голод, а весной я приду сам и возьму то, что останется.
Я слушал и не перебивал.
— Второй проблемный вопрос — это муллы. Их не купишь хлебом и не запугаешь. Но их можно разделить. Есть старые, которые помнят Ахмата и служили ему, а не братьям. К ним я пойду сам, с подарками, и скажу, что вера в Орде остаётся, что мечети целы, и что урус не тронул ни одной, только благодаря мне. А молодым, я велю слушать. Кто будет упрямиться, того отправлю в Москву.
— Не казнить? — наклонив голову спросил я.
— Нет, — ответил Хасан и посмотрел на меня. — Ты и так много пролил крови моих собратьев. Пусть лучше отправятся нести службу на других границах. А с годами придёт и мудрость. И лет через десять ко мне уже вернутся прожжённые жизнью воины.
Я кивнул.
— Что ещё? — спросил я.
— Хм, наверное, торг. Сарай раньше стоял на торговом пути. Когда Кафа была наша, шёлк, соль, рыба и кожи шли через Сарай в Казань, а оттуда на Русь. Потом Кафу взяли генуэзцы и торговые пути пролегли южнее. Мне нужно вернуть его на Волгу. Русский купец в Сарае должен быть не редкостью, а обычным делом. Если ты дашь мне пошлину пониже казанской на первые два года, купцы пойдут сами.
Он замолчал, я решил пока не торопиться с ответом касательно пошлины.
— Всё? — спросил я.
— Пока всё. Остальное потом.
Я кивнул. В принципе Хасан всё хорошо расписал.
— Ты рассказал, как ты возьмёшь власть в Орде, — сказал я. — Теперь расскажи, как ты удержишься.
Он нахмурился.
— Это одно и то же.
— Нет, — тут же возразил я. — Умаслить можно на хлебе и на страхе. Но удержать власть на этом не получится. Хлеб кончается, страх стирается. Через год кто-то из твоих мурз посчитает, что ты слишком долго целуешь руку урусу, и подумает, что сам справится лучше, и как твой покойный отец решит вернуть величие Золотой орде. Что ты будешь делать?
