Всё это я рассказал Хасану, и он слушал внимательно. Мысль, что рядом с его Сараем встанет русская крепость, ему не нравилась. Но мне было плевать что ему нравится, а что нет. Мне нужны были гарантии того, что Орда не взбунтуется.
К слову, я задумался, над тем, что надо будет придумать как теперь будут называться этим земли. Большой Орды больше нет. И больше всего я склонялся к названию Татария. Тем более её так уже называли. Так ещё и моя мама была татаркой, и несколько раз я слышал, как она называла Казань и другие регионы именно так. Так почему бы не придать названию Татария официальный статус?
— «Надо будет написать про моё предложение Марии!» — подумал я.
Потом Хасан задал вопрос, который я ждал весь разговор.
— А что с крестом?
Он произнёс это тихо.
— Ты боишься, — сказал я.
— Я не боюсь, а спрашиваю. Ты говорил в клети, что сначала я сяду, потом вырежу несогласных, потом накормлю степь, и только потом крещусь, когда степь поймёт, откуда идёт хлеб. Но насколько я понял, сейчас ты думаешь иначе?
— Теперь всё проще, чем было.
Я наклонился к нему.
— Речью перед кругом я уже сделал главное. Для степи ты больше не тот, кто примет крест ради трона. Ты тот, кто выбрал жизнь для своего народа и заплатил за это братом. Мученик. Герой. И когда ты скажешь: я беру на себя крест русских, один за всех, чтобы вера ваша осталась, а мечети стояли, то степь не станет плевать тебе в вслед. Потому что для них ты берёшь грех на себя, а им спасение.
Хасан смотрел на меня и не моргал.
— Как только Сарай будет наш, — продолжил я, — в первый же день, при народе, на той же площади, где ты скажешь речь, тебя окрестит священник. Он идёт с войском. Обряд православный, по всем правилам, с водой и с миром, при свидетелях. Имя выберешь сам. После этого ты не хан, ты князь, наместник Великого князя в Сарае. И жених дочери Великой княгини. Церковь на это пойдёт, я говорил с митрополитом ещё до похода, у него будет что сказать Собору. Крещёный чингизид, добровольно принявший веру ради спасения своего народа, это то, что Руси будет по душе.
— А если степь всё-таки плюнет?
— Тогда за твоей спиной будет стоять Ярослав с пятью тысячами, а летом встанет форт. И плевать она уже будет кровавыми слезами.
Он долго молчал. Потом поднялся.
— Хитрая лиса, — сказал он, и на этот раз без усмешки.
До Сарая шли шесть дней.
Волга ниже места сражения делалась шире, и лёд на ней лежал ровнее, чем под Казанью. Правда ветер по-прежнему бил в лицо, но снега стало меньше. Степь здесь была голая, и там, где у нас под ногами скрипело, здесь шуршало, и полозья шли легко. Кухни успевали. Правда обмороженных прибавилось на два десятка. Умер один раненый, из тех, кого везли в кадках с сеном. Больше никто.
Казанцы шли впереди и каждый вечер привозили новости.
Аулы вдоль берега стояли пустые. Юрты сняты, скот угнан. Кара-Булат сказал, что ушли дня за три до нас, услышав о бое от тех, кто бежал с поля. Никто не выехал навстречу и не встал поперёк льда. Снялись и ушли в степь, подальше от реки.
На третий день из пустого аула вынесли двоих русских.
Тела старика и мальчишки лет двенадцати. Их оставили в яме под настилом, когда хозяева снимались, и присыпали его снегом. Казанцы их нашли по следам собаки, которая крутилась у ямы и выла.
Я велел Кара-Булату разослать по степи гонцов из его людей, а Хасану из своих. С одним и тем же словом. Всякий, кто держит русского полоняника и приведёт его к войску сам, получит за него серебро и уйдёт живым. Всякий, у кого полоняника найдут, будет повешен на месте вместе со старшим сыном. Слово это доехало до аулов раньше нас, и на четвёртый день к колонне начали приходить.
По одному, по двое. Татарин ведёт за руку бабу в рваном халате, толкает её вперёд и стоит, ждёт денег. Другой приводит целую семью, мужа с женой и двоих детей, все четверо стоят и не понимают, что происходит, и муж прикрывает детей собой, потому что думает, что их сейчас будут делить. Я платил. Пусть недорого, но платил, при всех и сразу. Татарин уезжал в степь, и об этом узнавали другие. Таким образом я хотел спасти как можно больше людей. Меньше тратить сил на их поиски в степи.
К шестому дню при обозе шло уже больше трёхсот освобождённых.
Сарай показался утром.
Он стоял на левом берегу, на плоской местности, и… город был большим. Больше, чем я представлял. Стен и башен, как у Казани, здесь не было. Город был плоский, растянутый вдоль реки на несколько вёрст, с дворцами посередине и с лепящимися к ним домами, юртами, лавками и складами. Над крышами торчали минареты.
Кара-Булат говорил правду. Только на въезде с реки стояли остатки ворот: две глиняные башни с провалившимися верхами, между которыми когда-то стояла стена, но её разобрали на кирпич для дворцов лет сто назад, когда никому в голову не могло прийти, что на Сарай кто-то пойдёт.
Войско развернулось на льду перед городом.
Развернулось так, чтобы с берега было на что смотреть. Пушки вывели вперёд и поставили в ряд, все какие были, стволами на город, и сняли чехлы. Гуляй-города поставили за пушками, полки за городами. Стяг с ликом Спаса поднял Ратмир в середине войска. Слева, по берегу, шли пять тысяч Хасана под чёрно-зелёным бунчуком. Пленных остановили далеко позади и держали там, вне видимости, чтобы город не считал их своими.
И стали ждать.
Ждать долго не пришлось.
Из проваленных ворот вышли люди. Пешими. Впереди старик в белом, за ним ещё десяток, все с непокрытыми головами, и один нёс что-то на вытянутых руках. Они прошли по льду половину расстояния и остановились.
— Старшины города, — вглядываясь сказал Хасан. — И мулла соборной мечети. Тот, что впереди. Я его знаю, он ещё при отце был.
— Что несут?
— Ключи. От ворот, которых нет. Обычай же.
Я усмехнулся.
Поехали мы к ним втроём. Я, Хасан и Кара-Булат. За нами десяток курмышских. Остановились в десяти шагах. Старик в белом посмотрел на меня, потом на Хасана, и заговорил с ним.
Кара-Булат переводил мне вполголоса.
Город не поднимет оружия. Жители просят не жечь их дома и не резать людей. Город признаёт Хасана, сына Ахмата, единственным законным сыном своего отца и просит его войти во дворец. Что до русского воеводы, город знает, что он победитель, и склоняется перед ним, просит только сохранить мечети и не осквернять могил.
Хасан ответил.
Чтобы все, кто может ходить, собрались на площади, где он будет говорить с ними. Также добавил, что мечети я не разграблю и насильно обращать в свою веру не стану. При этом дал понять, что жить как прежде они уже не будут.
Старик поклонился Хасану. Потом мне, при этом мне ниже.
— «Умный старик», — подумал я, а вслух произнёс.
— Едем, — и пришпорил коня.
Входили мы через проваленные ворота. Первыми казанцы, потом Холмский с сотнями, потом я с курмышскими. Пушки остались позади, при них Ратмир, и я велел ему стоять так до вечера. Город должен был видеть пушки с любой улицы, выходящей к реке.
Жители Сарая смотрели на нас из окон, думая, что за занавесками их не видать.
Сами же улицы были пусты. Ни одного человека. Базар стоял рядами лавок с опущенными ставнями, у мечетей пусто, у колодцев пусто. Собаки бежали за конями и лаяли. Из-под ворот выглядывали дети и тут же пропадали, утянутые внутрь.
Дворец стоял в середине, за своей собственной стеной, единственной в городе, которую не разобрали. Ворота были открыты. Внутри, на дворе, стояли слуги на коленях, рядами, головами в снег.
Хасан въехал первым.
Я специально пропустил его. Он въехал во двор своего отца, где вырос, откуда ушёл в поход на Суру и куда впервые вернулся с тех пор. Он ехал медленно и смотрел по сторонам. Какие эмоции одолевали его в этот момент я понять не мог. Тем временем он слез с коня перед крыльцом и немного постоял. Рукой провёл по каменному столбу, словно вспоминая какой он на ощупь.
