Теперь их знали уже по всему городу.
— Ступин приехал.
Этого было достаточно — уж коли появился сам Макар Егорович, значит, к вечеру хоть что-нибудь, да заработает.
Иногда они возвращались глубоко за полночь, иногда и вовсе оставались ночевать прямо на заводах — если утром предстояло опробовать новую линию.
Я несколько раз пытался подсчитать, сколько часов Макар Егорович вообще спит, потом бросил, потому что выходило у меня, что он не спит вовсе.
А обком меж тем подгонял всё настойчивее. Алексей Петрович Клеменчу, зав.отделом пищевой промышленности, звонил почти ежедневно.
— Разворачивайте производство, Василий Иванович.
— Берите новые площадки, товарищ Шереметьев. Никого не бойтесь, действуйте моим именем, если что — говорите, что жаловаться будете непосредственно товарищу Андрею Александровичу Жданову, первому секретарю обкома и члену Политбюро. Что?.. Люди чуть не в обморок падают?.. А не надо тянуть с выполнением срочных заданий, тогда и падать повода не станет…
— Не ждите окончания монтажа, запускайте по готовности каждой нитки.
— Если не хватает людей — просите.
Просить было легче всего, вот грамотных специалистов от этого больше не становилось.
Каждая новая установка требовала хотя бы одного человека, который понимал, почему нельзя просто так открывать крышку «товарного чана», почему нельзя просто «подлить водички», если уровень упал, и почему культура может погибнуть не от одной большой ошибки, а от десятка почти незаметных.
Таких людей в Ленинграде почти не осталось.
И всё же меня беспокоило совсем не это — в конце концов, можно было научить, показать, объяснть — я никак не мог избавиться от ощущения, что мы всё равно опаздываем, но не потому, что плохо работаем, наоборот; все вокруг выкладывались так, что требовать больше было уже невозможно.
Против нас было само время; время и фронт.
…Газеты не говорили почти ничего.
Вернее, говорили много — о подвигах, о стахановцах, о новых самолётах, о митингах, о сборе средств на нужды обороны.
О фронте же сообщали удивительно скупо. В середине августа сообщения Совинформбюро стали совсем лаконичными.
«В течении ночи на 14 августа на фронтах чего-либо существенного не произошло…»
«В течении 14 августа наши войска вели ожесточённые бои с противником на всём фронте от Ледовитого океана до Чёрного моря. На южном направлении наши войска оставили города Кировоград и Первомайск…»
«В течении 15 августа наши войска вели ожесточённые бои с противником на всём фроте…»
«В течении 16 августа наши войска вели ожесточённые бои…»
«…ночи на 17 августа…»
Днём 17 августа наши сообщили об оставлении Николаева и Кривого Рога, о том, что взорваны николаевские верфи.
18 августа объявили, что враг занял Кингисепп. 19 августа в сводках появилось Новгородское направление. 21 августа сообщили об оставлении Гомеля.
Но в целом понять, где же проходит фронт под Ленинградом, из сводок было невозможно.
Складывалось странное ощущение — чем хуже положение на фронте, тем спокойнее выглядели газеты.
И в то же самое время…
На четвёртой странице «Ленинградской правды» за девятнадцатое августа, в самом нижнем правом углу, красовалось совершенно мирное объявление [6].
«Смотрите на экранах Ленинграда», новая музыкальная комедия «Антон Иванович сердится». Фильм о, как сказали бы в моём времени, «разборках в филармониях».
Я невольно задержал взгляд.
Если бы не дата вверху страницы, можно было подумать, что никакой войны вовсе нет.
И как-то вечером в те же дни середины августа мать как-то между делом сказала
— Вот, надо Лизе к школе платье новое купить. Из прошлогоднего она совсем выросла. И тетрадей бы ещё… Пока не разобрали.
— Мам, ну что ты! Оно ещё хорошее! — немедленно встряла экономная Лиза.
— Хорошее… — усмехнулась мать. — Хорошее было весной. А сейчас подол уже чуть не выше колен, стыд-то какой!.. И первое сентября на носу.
Она помолчала и добавила уже совсем другим тоном:
— Купоны-то ещё действуют; отоварить надо, а то потом неизвестно, что будет…
Я уже хотел сказать: «Конечно, завтра зайдём, все вместе».
Но вместо этого у меня вдруг вырвалось:
— Не торопитесь…
— Это ещё почему? — мать удивлённо взглянула на меня.
Мне очень хотелось сказать — да ведь никакого первого сентября не будет, занятия отменят…
— Ну… — наконец выдавил я. — Война всё-таки. Может, занятия ещё перенесут. Или… мало ли.
Мать покачала головой.
— Перенесут — не перенесут, а Лиза в школу должен прийти одетой как положено. Да и купоны потом могут уже не принять.
«Одетой как положено», всё, что я мог сделать в тот момент — это горько усмехнуться про себя.
— Можно?
— Заходите, Саша, и зачем вы только всякий раз меня спрашиваете?
Василий Иванович сидел, склонившись над огромным листом ватмана, на котором карандашом была нарисована очередная схема системы чанов непрерывного культивирования. Вокруг разложены были линейка, циркуль, транспортир, несколько справочников и раскрытый блокнот с какими-то расчётами.
— Небось из Смольного опять звонили, что вы ко мне мчались? — спросил он, не поднимая головы.
— Да. Только что из приёмной директора передали — товарищ Поляков просит срочно приехать. Чем-то их наш последний доклад не устроил.
— Вот и прекрасно, — он сделал ещё одну карандашную пометку. — Поезжайте. Только без меня.
— Погодите, Василий Иванович, может быть…
— Саша, — устало перебил он. — Сделайте милость. Я тут уже третий час пытаюсь понять, как заставить непрерывное культивирование действительно стать непрерывным, а не превращаться каждые двое суток в обычный периодический процесс. На бумаге всё получается замечательно, а потом выясняется, что культура живёт по одним законам, насосы — по другим, а слесарь Петров — вообще по третьим.С товарищем Поляковым вы и без меня прекрасно поговорите.
— Хорошо, Василий Иванович.
Я уже взялся за ручку двери.
— Постойте, — Шарков открыл лежавшую рядом папку, вытащил какой-то лист с большой фиолетовой печатью и подвинул его ко мне.
— Вот, ознакомьтесь, — и улыбнулся.
Я машинально прочитал.
ПРИКАЗ
…назначить тов. Шереметьева Александра Сергеевича младшим научным сотрудником Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной промышленности…
Я поднял глаза.
— Василий Иванович… Но ведь…
— Что «но ведь»?
— У меня даже высшего образования нет.
Шарков снял очки и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.
— Зато голова есть, Саша. А диплом… диплом — дело наживное. Да и потом, — он улыбнулся вновь, теперь уже куда шире. — Несолидно получается!.. Славный институт наш — а ходит от него в обком младший лаборант. Несолидно получается!..
Мы оба рассмеялись.
— Поздравляю, товарищ младший научный сотрудник, — Шарков пожал мне руку и вновь уткнулся взглядом в чертёж. — Всё, ступайте, Саша. И постарайтесь вернуться сегодня — а то мне с вами ещё с вами про этот ваш «химический агент» из ГИПХа поговорить надо.
Смольный всё сильнее и сильнее напоминал штаб фронта. И без того немногочисленные гражданские и вовсе исчезли, всюду тянулись телефонные провода, и документы проверяли уже не трижды, а самое меньшее шесть раз.
У каждой второй двери кто-нибудь ждал с папкой, полевым планшетом или картой.
Телефоны звонили почти непрерывно.
И лица… вот лица изменились сильнее всего — похоже, все тут уже которую ночь спали исключительно урывками.
Люди здесь явно знали больше, чем сообщали газеты.
Секретарь Полякова поднялся мне навстречу.
— Александр Сергеевич? Проходите. Товарищ Константин Михайлович ждёт.
