Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

— Константин Михайлович… у меня есть ещё одна просьба.

Он поднял глаза и, кажется, несколько удивился.

— Слушаю вас.

— Она… не совсем по вашей части.

— Это вы предоставьте мне решать. Так что стряслось.

— Речь идёт о Пушкинской коллекции культур микроорганизмов…

Несколько секунд Поляков молчал, потом осторожно переспросил:

— О какой именно коллекции?

Я понял, что название ему ни о чём не говорит.

— В Пушкине находится Всесоюзная коллекция промышленных микроорганизмов профессора Герасимова. Дрожжи, плесени, бактерии — тысячи различных штаммов, которые собирали десятилетиями, в самых разных и, подчас удивительных местах —

— Точнее, пожалуйста. — Поляков явно ждал, когда я перейду к сути.

— Её необходимо вывезти. Мы с Василием Ивановичем, к сожалению, сами отправиться туда не можем —

— Не можете, — кивнул Константин Михайлович. — Пушкин уже фронтовая зона, въезд строго по особым пропускам… Нет, Александр Сергеевич, и не просите. Пропуск дать не могу, а если бы и мог — не дал бы. Вы тут нужны, а не… там, — он неопределённо махнул рукой. Но объясните, чем эта коллекция так важна? И какое это сейчас имеет отношение к обороне Ленинграда?

Вот этого вопроса я и ждал.

— Самое прямое.

Он молча слушал.

— Любое микробиологическое производство начинается не с котлов и не с заводских корпусов. Оно начинается с культуры конкретных микроорганизмов. Мы сейчас выращиваем пищевые дрожжи только потому, что когда-то кто-то выделил нужный штамм, изучил его и сохранил. Так же получают спирт, органические кислоты, кормовые дрожжи, многие лекарственные препараты, витамины… — я перевёл дух.

— Завод можно построить заново. Аппаратуру — изготовить. А если погибнет уникальный штамм, его уже никто не выточит, как обычную деталь, на токарном станке. Его придётся искать заново. Иногда годами.

Поляков покачал головой.

— Александр Сергеевич, я вас прекрасно понимаю, поверьте. Вы — человек науки; для вас ценность этой коллекции очевидна. Вижу, что ради неё вы под бомбы полезете, глазом не моргнёте. «Искать годами придётся», говорите вы? Что ж, будем искать, годами, если потребуется. Но рисковать жизнями наших бойцов ради этого я не стану. И вам с Василием Ивановичем не дам тоже, даже и не думайте там в одиночку геройствовать.

Крепкий орешек.

— Я не договорил насчёт лекарств, Константин Михайлович.

Поляков вопросительно посмотрел на меня.

— Примерно лет десять назад, чуть больше, английский микробиолог Александр Флеминг обнаружил плесневый грибок, выделяющий вещество, которое убивает многие болезнетворные бактерии. Сейчас американцы уже пытаются наладить его промышленное производство для лечения раненых. Получится или нет — не знаю. Но, если получится, начнётся оно не с котлов и не с заводов, начнётся оно одного-единственного штамма, сохранённого в коллекции.

Поляков медленно снял очки.

— То есть…

— Это не склад пробирок, Константин Михайлович, это как библиотека. Библиотека, в которой вместо книг — живые организмы. Только книги, если что, можно заново напечатать. А здесь многие штаммы существуют в единственном экземпляре. Если коллекция погибнет, то восстановить её уже не удастся.

— И что вы предлагаете? — мрачно осведомился Поляков.

— Выделить несколько грузовых машин и команду, которая вывезет из Пушкина все материалы коллекции, профессора Герасимова и его сотрудников.

— Только и всего?

— Только и всего.

— Куда вывозить, вы, конечно, тоже продумали?

— Лучше всего — в наш институт. Там есть люди, которые смогут поддерживать коллекцию.

Поляков помолчал, размышляя о чём-то и покачивая головой. Видно было, что от этих моих идей он далеко не в восторге.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я распоряжусь выделить машины. Но учтите, Александр Сергеевич… твёрдо обещать сейчас, что они дойдут, я не могу. Вы сами понимаете, какая обстановка сейчас на южных подступах к городу…

— Понимаю, — сказал я. — И понимаю, что очень скоро до Ленинграда будет доставать дальнобойная артиллерия фрицев. Константин Михайлович, не могу не спросить в этой связи — удалось ли рассредоточить Бадаевские склады?..

У Полякова возле губ залегла глубокая складка.

— Товарищ Шереметьев. С Бадаевскими складами вопрос оказался куда сложнее, чем кажется. Мы уже столкнулись с… — ему явно очень не хотелось продолжать эту тему, но всё-таки он не остановился. — С расхищениями продуктов, особенно с небольших складов. Уже встречаются фальшивые карточки; уже есть случаи кражи бланков, целыми пачками. Если мы начнём развозить продукты по сотне мелких складов, это куда больше кладовщиков, охраны и прочего. Когда отвечает один человек, есть с кого спросить. Когда отвечают сто… — он махнул рукой. — Да, я помню ваши аргументы, что на месте немецкого командования стоило бы бомбить именно склады. И контраргументы, что, если враг рассчитывает — напрасно рассчитывает! — быстро захватить наш город, то ему как раз нужно, чтобы склады попали в его руки нетронутыми.

— Товарищ Поляков, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы совершенно правы.

— Прав? — удивился он. — Ну да, конечно, прав. Но —

— Но эти аргументы ваши, Константин Михайлович — ровно до первого рокового попадания одной-единственной авиабомбы.

Поляков тяжело вздохнул, губы его скривились в досадливой гримасе.

— Знаете… ведь я говорил почти теми же словами, — проговорил он. — Теми же самыми, что и вы. Об одной-единственной бомбе. А мне положили на стол материалы НКВД — обо всех этих хищениях, краденых карточках, спекуляции и прочем. Несколько кладовщиков уже арестованы — продавали продукты на сторону, списывая за счёт «усушки и утруски». В справке из городского Управления НКВД говорится прямо — излишнее рассредоточение продовольствия создаст благоприятную обстановку для роста хищений.

Он помолчал.

— И ведь это тоже правда. Крайней неприятная, но правда.

— То есть вы согласны, что Бадаевские склады трогать не следует?

— Не согласен, — буркнул он, отворачиваясь. — Потому и стараемся их разгружать, как только возможно, не забивать под самую крышу. Но и превратить один большой склад в сотню маленьких я сегодня тоже не готов.

— Товарищ Поляков, все воры и расхитители не украдут и не расхитят даже сотой части того, что может погибнуть на Бадаевских. Это сделает один-единственный вражеский бомбардировщик, прорвавшийся к городу.

— Вы рассуждаете так, словно считаете попадание неизбежным, — Поляков смотрел мне прямо в глаза.

— Считаю, — тихо ответил я, не отводя взгляда. — И знаете почему, Константин Михайлович?.. Потому что мы всё время пытаемся рассуждать за немецкое командование и говорим: «да не станут они бомбить склады, они ж их целыми захватить хотят». Но ведь это неверно.

— Почему?

— Потому что товарищ Сталин и Государственный Комитет Обороны уже отдали приказ — всё, что невозможно вывезти при отходе, должно быть уничтожено. Все запасы, горючее, продовольствие — всё. Об этом все газеты писали. Немцы их читают не хуже нас. И, значит, они тоже знают — если Ленинград окажется под угрозой захвата, продукты им, скорее всего, не достанутся.

Я выдержал короткую паузу.

— Следовательно, у них больше нет причины беречь эти склады.

И вновь наступило молчание. Поляков вертел в руках карандаш, словно не зная, на что решиться.

— Я передам ваши соображения Алексею Петровичу, — наконец проговорил он. — Александр Сергеевич, я… я с вами согласен. Но не могу гарантировать, что точно так же согласятся и другие.

Глава 20

После обкома я вернулся в институт — нам ещё предстоял разговор с Василием Ивановичем насчёт «химического агента», поскольку ультрафиолет мой пока особых результатов не давал.

Возле проходной меня окликнул вахтёр.

— Товарищ Шереметьев! Вас тут ожидают.

Возле окна, держа в руках небольшую кожаную папку, стояла Наташа Говорова — та самая «девочка из райкома».